Особенный день



Мы с Антоном были не разлей вода с 8 класса. Часто оставались на ужин друг у друга.

Иногда даже на ночь. Но мне что-то говорило, что этот раз будет особенный. Мы играли вдвоем в футбол на школьном поле, перепачкались, вспотели.

Пошли к нему, часов в 12 дня. У него дома никого не было, ну мы по-любому первым делом - стянули с себя майки - и в душ. Он сказал что-то вроде "Чур, я первый" а я ему в ответ "Ну да, ну да, - женщины и дети - вперед". Он не смутился, а наоборот - как-то хитро подмигнул. Прошла куча времени, а он все не выходит. Я ему говорю через дверь, спрашиваю вернее: "твоя банная церемония закончилась, я войду?" Он и говорит: "заходи". Я, совершенно уверенный, что он уже все, открываю дверь и вижу голого Антона, всего в мыльной пене, стоящего в ванной по щиколотку в воде, и, спокойно так, подозрительно сильно трущего свой член. Хоть мы и были сто лет знакомы, я ни разу не видел его совершенно голым. У него был довольно внушительный красавец, такой пухлый, со вздувшимися венами, с ярко малиновой, блестящей от мыла головкой такой.

Как ни в чем не бывало, он возьми и скажи: "залезай сюда ко мне в душ" Я ему говорю: "ты че, совсем уже что ли?". А он в ответ "Не надо лишних вопросов - делай, что тебе говорят". Он просто загипнотизировал меня тогда: обычно, я любил покомандовать, а тут послушно спустил шорты, снял трусы и залез к нему в ванну. Я почувствовал приятное тепло воды, посмотрел ему в глаза и вдруг ощутил, как что-то такое твердое и такое мягкое уперлось мне в живот. Это был его член. Казалось, его головка сейчас не выдержит и разорвется на мелкие клочки - так сильно у него стоял. Я никогда в жизни до того момента себя не чувствовал так хорошо. Я ощутил то, что чувствуешь, когда катаешься на аттракционах - приятное еканье в попке. Мой богатырь разрумянился и стал выпрямляться в полный рост. Все же, у меня был больше, чем у него. Он взял кусок мыла и стал растирать им мою грудь. У меня дрожали коленки.

Это было что-то из ряда вон. Тогда он опустился на колени, и его руки добрались до моего члена. Он стал поливать его из душа, тереть жесткой губкой, намыливая от уздечки до основания. Это было просто невозможно передать. Я сам никогда не тер головку губкой - всегда только руками. Это было больно, щекотно и так классно одновременно. Я тихонько постанывал, я не контролировал себя абсолютно.

Вдруг его левая рука оставила меня в покое и направилась к его же спине. Тоша намыливал свою попку. Как же я хотел на нее взглянуть! Тогда он встал с колен, повернулся ко мне спиной и, нагнувшись, сказал "А теперь вставь мне". А в ужасе то ли от неожиданности, то ли от счастья даже вскрикнул: "Что!". "Я хочу, чтобы ты мне вставил. Чтобы ты меня нагнул. Нагнул больно".

Совершенно уже ничего, не соображая, я со всей дури хлопнул но его тугим ягодицам и скомандовал: "Раком". Он послушно принял эту такую соблазнительную позу. Хорошенько намылив свой член и раздвинув ему ягодицы, я плотно прижал свой кол к его дырочке и, не пойми к чему, сказав "ну, держись", со всей мощи рванул внутрь. Это нельзя было передать словами. Я думал, у меня лопнет уздечка, что с члена слезет все мясо, что он сточится об эти мышцы. Как же он заорал! Стены ни одной камеры пыток не слышали таких воплей. Он заплакал, застонал, как маленький, обиженный щенок. "Мыло жжет, больно, аааа, убери" - вопил он. "Получай, что хотел", сказал я. Тут я разошелся, и, не слушая его ора о том, что ему щипет мыло, стал чистить его ствол своим шомполом.

Если бы мне не было тогда так хорошо, я бы, наверное, испугался, что он просто не выдержит и умрет. Как же он орал! Меня просто распирало, я понял, что сейчас не выдержу и кончу. Это было похоже на волшебную сказку. Увы, я не учел не только того, что мыло будет щипать, но и того, что после этого самого прямая кишка сокращается. Моя прямая кишка. Высморкавшись в воду и повернув ко мне, свои красные от слез глаза, он с вызовом бросил: "А тебе слабо - раком - мыльным факом?". Я не помню, как это случилось, но я вдруг оказался на четвереньках, а мой попка безжалостно торчала кверху". Я почувствовал, что что-то маленькое и острое делало мне очень-очень больно. Боль усиливалась. " Больно" - не выдержал я. "Это был мой мизинец, так что тебе лучше расслабить свою задницу и сделать глубокий вдох!" - сказал он. Я чувствовал себя одновременно, как праведник, который, умирая, знает, что попадет на небо и как узник, которого ведут на очередную пытку. Я не могу говорить, как потом к этому мизинцу присоединились еще три пальца. Я не могу говорить, как потом пошла кровь. Как все мое нутро снизу просто горело от этого мыла и от ходящего туда-сюда плотяного поршня! Мне хотелось, чтобы меня нашпиговали льдом, чтобы потушили этот пожар.

Я орал, плакал, умолял, - но не смел вырываться.

Это было так больно, так классно, и так незабываемо. Потом мы признавались друг другу, что в те минуты у нас на уме была одна мысль: вот так мужчины любят друг друга и это здорово. Мы были такие смешные, глупые и наивные!