СЕНЬОР ФРАНЦИСКО ГАРСИЯ
(дневник)



1   2   3   4   5


Четверг 26 августа.



10-50

Робкий стук в дверь. Просыпаюсь, натягиваю джинсы, открываю: горничная. А я-то подумал...

- Ой, - говорит, - извините, я не знала, что вы спите.

Смотрю на часы: самое время горничных. А я, дурак, забыл вывесить наружу табличку "не беспокоить".

- Ничего, ничего, - отвечаю, - я через полчаса ухожу.

Стягиваю джинсы и - под душ.



11-18

Иду за кофе. Меньше всего на свете хочу встретиться с панком Энтони. Что я ему скажу?



11-39

Не встретился. Взял кофе "на вынос". Вернулся в гостиницу. Снова вылез из штанов: жарко! Вытягиваю ноги, разваливаюсь в кресле, закуриваю. Отличный кофе, однако немного "Смирновской" к нему не помешает. Знаю, что принято кофе с коньяком, но не люблю я коньяк, он клопами пахнет. А кофе с водкой - мое изобретение. Незапатентованное. Пользуйся, читатель!



12-05

Пытаюсь читать написанное накануне. Герой-то, в общем, довольно симпатичный, что же я с ним так жестоко обошелся? Налью-ка еще водочки: за него, болезного.



13-13

Спускаюсь вниз и через дорогу - за гамбургером. Пиво в холодильнике еще есть.



14-30

Пишу, читаю, правлю. Выпиваю и закусываю. Похоже на то, что хоть один этот, последний день отпуска проведу нормально. Без приключений. То есть, без Франциско.



15-50

"Ну вот: поели, теперь можно и поспать." - как говорила Жаба в старинном мультике про Дюймовочку. Не без удовольствия следую жабьему совету: ложусь спать.



17-03

Резкий телефонный звонок, не сотового, а того, что в номере. Звонят из вестибюля гостиницы:

- К вам мистер... э-э-э... Гарсия. Пропустить?

Чувствую, что соскучился до неприличия.

Заходит. Одет во все то же, в чем я вчера оставил его в парке. Значит, домой, скорее всего, не заходил. А есть ли у него вообще этот пресловутый дом?

- Ну что, - говорит, - поехали?

- Куда это? - интересуюсь. Вот это да: с места да в карьер! Что я ему, в конце концов - извозчик?

- Надо, понимаешь, позарез надо! Вот смотри...

Смотрю. Заодно просыпаюсь. Изучаю протянутый мне розовый официальный бланк. "Полицейское управление Сан-Диего. Андрес Диаз. Гражданин Мексики. Дата рождения. Дата ареста. Дата слушания в суде. Дата депортации в Мексику."

- Ну, и что все это означает?

- Андрес мой друг, - говорит Франциско. - Он тоже "работает" в парке. Отличный парень. А на днях его взяли. С поличным. На подсадке. То есть, клиент оказался переодетым полицейским. Ну, арестовали и потом выслали из страны. Теперь он в Тихуане, на улице ночует, у него там никого и ничего, а тут, в Cан-Диего, он комнату снимал, и там все его вещи остались. Поедем по этому вот адресу, заберем. - и протягивает мне бумажку с адресом.

Прикидываю по карте города: да, без меня, то есть без машины, Франциско туда, пожалуй, не добраться.

- Ну, заберем - и что потом? - спрашиваю.

- Отвезу их ему в Тихуану.

- Послушай, - говорю. - Только не возмущайся сразу, а просто объясни мне, старому и глупому, то, чего я не понимаю. Андреса - или как его там - арестовали и выслали в Тихуану. Так? Восемнадцатилетнего - согласно этой вот бумаге - и, может быть, даже хорошенького. Твоего конкурента по парку, так? То есть, одним конкурентом меньше. Так? Чего же ты дергаешься?

- Андрес мой друг, - отвечает.

Ну, что возьмешь с человека, который не изучал ни Рикардо, ни Маркса?

- Вопросов больше нет, - говорю. - Поехали.



18-00

Чула Виста, пригород Сан-Диего. Поскольку Франциско не вмешивается, находим нужный адрес довольно быстро. Паркуюсь. Он уходит внутрь дома. Интересно, на каком основании потребует он у хозяев шмотки юного Андреса? Предъявит им полицейскую справку о проституции?



18-23

Выходит, сгибаясь под тяжестью сумки. Какие все-таки американцы доверчивые! Чем, любопытно, он их уболтал?

Плюхается ко мне в авто.

- О-кей! - говорит. - Давай теперь в приют, проверить, не пришло ли "ай-ди". А потом в парк.

"Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой..." Это из Hовикова. А вот еще: "Какой таксист умирает во мне!" Это уже Нерон. Черт побери, а ведь мне как бы даже нравится быть при нем шофером...



18-45

Центр города, точнее, его нищее "подбрюшье". Паркуемся возле приюта Армии Спасения.

- Запри двери изнутри и не выходи, - советует Франциско, - тут не самый спокойный район. А я - быстро.

Уходит. Bылезаю из машины - вопреки совету - и закуриваю. Темнеет. В неверном свете фонарей вдоль стен домов перемещаются темные личности. Темные - в буквальном, расовом смысле слова. Хотя уже и белого не разглядеть. Прав был Франциско! Гашу окурок, сажусь в авто и запираюсь изнутри. Включаю радио: новости. В Pуанде наводнение. В Бангладеш землетрясение. Или наоборот... Переключаюсь на музыку: Битлз! Любимые мои "Серебряные колокольчики".



18-54

Возвращается Франциско.

- Ну?

- Нету ничего... - он расстроен. - Поехали в парк.

- Как прикажете.

Завожу мотор.

- Сегодня ночуешь у меня?

- Да. Если можно.

- Можно. А можно я тебя фотографировать буду? А то взял камеру и совсем забыл о ней. У тебя красивое тело. Если бы ты был фараоном, я бы из тебя мумию сделал и с собой в Сан-Франциско увез. А поскольку ты не фараон и вообще - на удивление - живой еще, то придется ограничиться фото.

- В смысле - без одежды фотографировать будешь, что ли?

- Ну.

- Но ты же не будешь голого меня всем и каждому показывать, правда?

- Обещаю. И вообще, постараюсь обойтись без порно.

- Тогда о-кей.



19-10

Парк пуст. Как и в тот вечер, когда я его впервые встретил. Зачем мы здесь? Кого он ищет?

Франциско вышел из авто, отошел на несколько шагов и лоб в лоб столкнулся с двумя конными полицейскими. Откуда это они так внезапно появились на своих лошадях?

Четкие силуэты в сумерках: лошадь и человек слева, лошадь и человек справа, а между ними мой худенький Франциско. Чего им от него надо? Ой, да его же вяжут прямо на "рабочем месте"! А я вот он: клиент. Живая улика. Ну, полуживая... Никак не могу вспомнить, сколько полагается клиентам проститутов... Фары выключены, но на всякий случай сползаю с сидения на пол. Во влип!



19-17

Стук в дверцу. Поднимаю глаза: полиция? Нет. Франциско. Открываю. Садится. Запускаю мотор. Трогаюсь. Прочь отсюда!

- У них, - говорит, - против меня ничего нет. Угрожали, конечно, но я их не боюсь. Спрашивали о ребятах. Фиг я им что скажу!

- То есть, они знают, что ты проституцией занимаешься?

- Они все знают... - В голосе его обреченность - Но не через меня! Я не стукач!

- Это хорошо, - говорю. - Хотя не совсем по-американски, скорее, по-русски, и я тебя за это уважаю. Однако не боишься ли ты, что раз они про тебя знают, то в один прекрасный день - или вечер - поступят с тобой так же, как поступили с этим, с Андресом? То есть, спровоцируют и возьмут с поличным, а?

Франциско молчит. Я продолжаю мысль:

- А поскольку ты американский гражданин, тебя не депортируют, как его, а просто-напросто - в тюрьму.

Молчит Франциско. А я вспоминаю, как он тогда, в наш с ним первый раз, обрадовался, услышав мой акцент, и все же продолжал допытываться, уверен ли я, что я не полицейский? Мне это тогда показалось забавным. Но значит, то, о чем я сейчас говорю, для него не ново, он и прежде думал об этом, допускал подобный ход развития сюжета. Так сказать, сценария своей жизни...

- Франциско, скажи, а почему тогда, в первый раз, ты поверил, что я не провокатор? Разве не бывает полицейских с акцентом?

- Судзуки.

- Что - Судзуки?

- Я ни разу не встречал полицейских, даже перодетых, в импортном автомобиле.

Ау, историки! Продается сюжет для методического пособия по теории закономерностей и случайностей. Если бы в прокатной конторе мне выдали что-нибудь отечественное, например, Форд или Шевроле, то ты, уважаемый читатель, в данный текущий момент проводил бы время за чтением чего-нибудь другого.

Но каков сеньор Гарсия! Готовый профессиональный разведчик!

"Каждый выбирает по себе - женщину, религию, дорогу... Дьяволу служить или пророку - каждый выбирает по себе!"

Альпинист рано или поздно срывается со скалы. Алкоголик загибается от цирроза печени. Проститутка гниет в тюрьме... А почему, собственно, проституция - это преступление?

То же самое с наркотиками. Суди сам, уважаемый читатель. Ты идешь в магазин, совершенно спокойно совершаешь операцию "деньги - товар" (К.Маркс, "Капитал", том Первый) и потом напиваешься до "белой горячки". И все на законном основании. Но если ты вместо водки, однако с той же целью - отключиться от мира сего, - приобретаешь "порошок" или "травку", то и ты, и продавец - оба вы преступники. Помнишь, у того же классика: производство, распределение, обмен и потребление суть экономическая основа функционирования нашей с тобой сомнительной цивилизации? Так за что же в тюрьму-то? В Pоссии, наконец, одумались и, спустя шестьдесят лет, отменили статью, карающую за "мужеложство". Очевидная всему миру дикость была, а поди ж ты - и я сам столько лет в преступниках благодаря ей ходил. А проституция есть оказание платной услуги при добровольном обоюдном согласии сторон. (Во сказал!) Так чем эта услуга хуже любой другой платной услуги: от уборки чужих квартир до репетиторства с малолетними балбесами? А как быть, когда один у другого на содержании находится? Сплошь и рядом такое. И у "голубых", и у "натуралов". Что за тонкая невидимая грань такая?.. Вот чмокает она его в затылок и тут же требует пару сотен на карманные расходы. И он дает. Ура! Караул! Проституция! Всех - в тюрьму! Мишель и тот второй, Идальго, "снялись" в баре, и ни одному из нас в голову не пришло, что мы совершаем уголовно наказуемое деяние, и даже мысли о полиции не появилось. А Франциско, Виктор, Андрес тут, в парке, в благословенном, знаменитом и прекрасном Балбоа-парке каждый день ходят по лезвию ножа: они, изволите ли, видеть преступники. Ату их!

Эх, будь мне столько лет, сколько Франциско, пошел бы я учиться на адвоката и потом защищал бы в судах таких, как он, от атавизмов замшелого пуританского закона. А еще - возглавил бы движение за легализацию всего нелегального.



19-52

В гараже гостиницы.

- Есть настроение пойти сегодня вечером куда-нибудь? - спрашиваю.

- Честно? Нет... Устал, прошлую ночь почти не спал. Ты иди, если хочешь. А я бы - под душ, перекусить чего-нибудь и спать. Ты не обидишься?

- Не обижусь. И тоже никуда не пойду. Завтра рано вставать. Пиво у меня в номере еще есть... Как насчет гамбургера с картошкой?

- Вполне!

- Кстати, про прошлую ночь ты мне не рассказал.

- Расскажу обязательно.



20-01

Все тот же ресторанчик через дорогу. Заказываем ужин "на вынос". Пока наш заказ выполняется, Франциско подсаживается за столик к одиноко жующему белобрысому парню.

Подзывает меня.

- Познакомься, это Кевин.

Парня, пожалуй, красавцем не назовешь, а впрочем, молодость красива сама по себе. Размаху же круга знакомств Франциско - и в Тихуане, и здесь, в Сан-Диего - можно только позавидовать.

Неторопливо жуя, Кевин рассказывает, что сегодня его последний вечер в Сан-Диего. Пару недель назад он познакомился с человеком из Сан-Франциско. Точнее, откуда-то из Силиконовой долины, Человек тот в Сан-Диего был в командировке. И теперь вот зовет его, Кевина, к себе. Так что отсюда, из ресторана, он, Кевин, отправляется в свою любимую дискотеку - прощаться с друзьями, а в шесть утра у него самолет.

Франциско любопытствует:

- А не страшно вот так: все бросить и уехать к малознакомому парню?

- Есть немного, - отвечает тот. - Я еще никогда не жил с мужчиной.

- Я тоже, - говорит Франциско.

Врет! А что он делает со мной все эти дни, если не живет?

- С другой стороны, - размышляет Кевин, - насчет "все бросить"... Бросать-то особо нечего. Вот и решил попробовать, как оно получится...

"Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей." Помнишь, читатель? Юный белобрысый пролетарий Кевин совершает сам с собой свою маленькую пролетарскую революцию.



20-17

Наш заказ готов. Желаем Кевину удачи. Нет, ну, не светится счастьем личность революционера... Чего тут все-таки больше: стремления к новому или желания порвать со старым?



20-20

Переходим дорогу - назад к гостинице.

- А Кевин, он что, - спрашиваю, - тоже "работает"?

- Тоже.



20-26

Франциско лезет под душ. Вооружаюсь фотоаппаратом и иду в ванную комнату.

- Ты чего? - морщится он: вода заливает ему лицо.

- Не обращай внимания, - говорю, - и делай свое дело. Обещаю снимать только выше пояса.

- Ладно, - смеется, - валяй!



20-50

Голый Франциско сидит по-турецки на кровати, смотрит новости по телевизору - на испанском, трансляция из Майами - и уминает жареную картошку из пакетика. Я перемещаюсь в поисках ракурса, чтобы он весь был виден, но чтобы изгиб колена заслонял интимную область. Долго-долго прицеливаюсь в объектив. Франциско не двигается и продолжает смотреть в телевизор: позирует. Ау, рембрандты! Вот с кого Красоту писать надо!



21-25

Душная ночь. Распахнутое окно не дает ничего, кроме отдаленного шума большого города. Франциско - лицом вниз - распластался на кровати. Спит. Сопит в подушку. Смуглое тело на белых простынях: шея, плечи, излучина спины... Фантастика!

Снова беру фотоаппарат. Колеблюсь какое-то время, но потом твердо решаю держать данное слово и прикрываю уголком простыни то, что как раз больше всего и заслуживает быть запечатленным для истории. Оцениваю издали: пожалуй, так еще эротичней. Фотографирую, меняю угол и опять фотографирую. Он не реагирует, не просыпается, а сладко так посапывает.

Поработал для истории - и хватит. Выключаю верхний свет, оставляю включенной лампочку на столе. Наливаю водки, открываю бутылку пива. Достаю сигарету. И сажусь дочитывать написанное вчера.



22-56

Перед тем, как окончательно погасить свет, долго смотрю на постель. И рождается идея: Франциско как герой повести. Или даже романа - как получится. Будет он у меня эдаким романтическим рыцарем, одиноко противостоящим современному обществу, далекому и от романтики, и от рыцарства. А что? Ведь он, пожалуй, такой и есть - несмотря на беспорядочные половые связи и сомнительный род занятий.

Пятница 27 августа.



7-10

- Подъем. Душ. Вниз за кофе.



7-45

Потягиваю кофе и глаз не могу оторвать от спящего Франциско. Но самолет ведь ждать не будет! Значит, сейчас я его разбужу и выгоню. И все... Все? Да, все!

Как он будет здесь без меня? А со мной? Что я могу ему дать? А что он мне может дать? Ему только двадцать три, он еще не нагулялся, ему нужна свобода, нужны приключения. Ведь и я для него - очередное приключение - не более того. Экзотический русский из далекого Сан-Франциско. А он для меня? Тоже ведь короткое приключение...

Все! Пора будить его.



8-28

Сумка уложена. Мишелева роза - ради сохранности - помещена в нагрудный карман, с ней я смотрюсь, как деревенский жених.



8-35

В вестибюле гостиницы сдаем ключи от номера и спускаемся в гараж.

Куда везти Франциско? Надо полагать, он захочет, чтобы я отвез его домой, туда, где он снимает комнату. И надо полагать, что при его доходах это должно быть где-нибудь у черта на рогах. А мне надо успеть сдать авто и к половине десятого добраться до аэропорта. Каким же местом я думал? Почему не спросил его вчера?

- Где тебя высадить, Франциско?

- Я с тобой в аэропорт. Провожу на самолет, а потом поеду в Тихуану - искать Андреса.

Никак я не соображу, зачем ему тащиться со мной в аэропорт: это ж очевидная потеря времени!

Что же, сеньор Гарсия, как скажете...



8-51

Сдаем многострадальную Судзуки ее законному владельцу: конторе по прокату. Принимающий осматривает ее, но как-то небрежно, поверхностно, совсем не так, как мексиканские солдаты и американские пограничники.



9-07

В микроавтобусе по дороге в аэропорт мы одни. Кладу руку ему на колено - ладонью вверх. Он вкладывает свою ладонь в мою. Не помню, писал ли, что у него красивые "музыкальные" пальцы? Вот так и едем, не глядя друг на друга, взявшись за руки.



9-29

Прошел регистрацию. Объявили задержку рейса: в Сан-Франциско, как обычно, закрыта одна из двух посадочных полос. Есть время для чашки кофе.

- Ты обещал рассказать мне про прошлую ночь в Тихуане, - напоминаю я.

- Пожалуйста. Хотя рассказывать особо нечего. Виктор сразу отправился по своим делам: не то к родителям, не то к бойфренду. А я - догадываешься куда?

- В парк Гуэрреро?

- А куда же еще! Мальчика того искал. Часа четыре, наверно, проторчал в этом парке... Но я все равно найду его. Вот увидишь!

- Конечно, найдешь. Ну, продолжай.

- Ну, дальше, когда понял что ждать уже нечего, пошел в наш с тобой "Эль-Ранчеро". Встретил там Хозе. Помнишь, я тебе о нем рассказывал?

- Этот тот, от которого бойфренд бракосочетаться пытался и которому мама сиськи отрезала?

- Ага, он самый. Настроение у меня паршивое было: из-за "ай-ди", из-за Хорхе проклятого, из-за "папасито" этого... как бы все вместе. Ну, и напился страшно: много текилы и много пива. По твоему рецепту, между прочим.

- А я-то тут причем? По моему рецепту как раз наоборот: немного текилы и немного пива, при этом большая экономия, потому что в итоге нужный эффект достигается при минимальных затратах. И не мой это, кстати, рецепт, а русского народа: водка с пивом, "ерш" называется. "Рыба" то есть.

- Причем тут рыба?

- А я не знаю, как будет "ерш" по-английски! Тем более, по-испански. Но с вами, мексиканцами, приходится идти на жертвы и, приспосабливаясь к местным условиям, заменять водку текилой.

- Ты что, думаешь, в Мексике водки нет?

- Надеюсь, что есть. А ты заметил, кстати, что по пересечении границы я снова на "Смирновскую" перешел?

- Но ты же не в России! Почему не на виски?

- Да? А ты знаешь, какая после виски наутро голова?

- Нет, не знаю. Надо попробовать.

- Попробуй, попробуй, раблезианец ты гуттаперчивый.

- Чего? Кто я? Кем ты меня обозвал?

- Спокойно! - Выставляю вперед ладонь - Спокойно! Никем я тебя не обозвал. Гуттаперчивый раблезианец - это тот, который посредством клизмы освобождает место для следующей порции нового и неизведанного... Продолжай про Тихуану.

Долго и пристально смотрит он на меня. И молчит. Не издеваюсь ли? Да нет же! Нисколечко! Просто я иначе разговаривать не умею. Вот вырос бы он на подъездных путях Савеловского вокзала, как я... А то ведь на полдороге между Мексикой и Штатами много чему не научишься.

- Ладно, - говорит наконец, - продолжаю. Хотя дальше помню смутно. Потому что напился. И пошел в туалет - блевать. Там меня попытались ограбить - в точности, как я тебе рассказывал, помнишь? Прижали к унитазу, я блюю, а они по карманам шарят. Картинка! Тут Хозе появился, вступился за меня, они на него перекинулись, ну, а я-то что, пока не доблюю, какой от меня прок? Отлупили они его здорово и - смылись. Выползли мы из туалета кое-как. Я его держу, он меня. Официанты увидели, подхватили, сволокли нас вниз и в такси. Хорошо, что у меня деньги оставались. Которые ты мне дал. Эх, зря ты мне их дал! Может, не напился бы до такой степени, если бы денег не было...

- Ну, откуда ж я мог знать? - развожу руками.

- Так вот, Хозе до такси почти что на руках несли. Ну, повез я его домой. А потом... Честно? К тебе в Сан-Диего собирался. А Хозе говорит, мол, ну, куда в таком состоянии через границу? Я и остался у него до утра.



10-13

По трансляции объявляют посадку на мой рейс.



10-19

У самой двери, ведущей к самолету, мешая всем проходящим, парень и девушка целуются взасос: прощаются. Я протягиваю Франциско руку. Я не могу его поцеловать.

- Езжай, - говорю, - в свою Тихуану. И, пожалуйста, поосторожнее...

- Я подожду, пока самолет взлетит, - отвечает. - Отсюда, из окна должно быть видно, как взлетают. И потом поеду.

И поправляет на плече сумку со шмотками Андреса.



10-48

Самолет разбегается, отрывается от покрытия и взмывает над заливом. Я наконец получаю ту самую панораму военно-морского флота и крошечных белых яхт, с которой меня надули в гостинице.

Конец отпуску. Конец сумасшедшему приключению по имени Франциско Гарсия.

Любопытно, он ушел уже? Или все еще стоит и смотрит?

По возвращении домой, всю следующую неделю я только тем и занимался, что, отложив недовычитанную рукопись о безнадежной любви, набрасывал черновик того, что ты, уважаемый читатель, только что прочел. Сверялся с путеводителями, справочниками, картами, даже с глобусом: не перепутал ли полушария? У окна на полу возле забытого телевизора росла гора нераспечатанных конвертов с неоплаченными счетами. С работы - домой, а там банка консервов и - к столу. И допоздна. До тех пор, пока не засыпал мордой на рукописи. Это уже стало привычным: засыпать мордой на рукописи. Потом до неприличия скоро - будильник. Душ, кофе и - за руль. Борьба за место под светофором. Потом - работа. Работал на "автопилоте". Ноющие клиенты стали мне еще более безразличны, чем прежде, а сумасшедшее начальство - тут я, сохраняя по возможности вежливость, растерял остатки уважения. Потом - домой, к столу, к стопке чистой бумаги. Мои изношенные извилины, обычно несговорчивые, не позволяющие себя напрягать, всю эту счастливую неделю с трудом, кое-как, но все же выдавали "на гора". И так до пятницы, когда неожиданно и одновременно в доме закончилось все: сигареты, водка, шампунь, кофе, пиво и даже туалетная бумага. Пришлось по дороге с работы заехать в супермаркет. Мой сотовый телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Я как раз выгрузил покупки из тележки на транспортер, и кассир вопрошал меня, как я предпочитаю платить: наличными, чеком или кредитной картой, а также насчет упаковки - в пластиковые мешки или бумажные пакеты? Номер звонившего на экране не высветился: значит, это не кто-то из "родных и близких", ибо их номера занесены в телефонову память и при звонке высвечиваются.

Звонил Франциско. Надо же, юный склеротик помнил номер телефона!

Слышно было плохо, голос его то пропадал, то появлялся опять. Сказал, что у него ко мне дело. Или, скорее, вопрос. Звонит он с телефона-автомата, опустил все монеты, какие при нем были, и не знает, на сколько их хватит, так что в любой момент связь может прерваться.

Я весь - внимание.

Связь прерывается: короткие гудки... Эх, черт, я бы сам перезвонил но - куда?

Что ж, не судьба, значит...

Приехал домой. Разгрузил багажник, распихал содержимое по полкам и шкафам. Хлопнул водки. Ах, как идет первая рюмка на пустой желудок! Как медленно падает она вниз, ласково обжигая по пути пищевод! Я всегда замираю, затаив дыхание, и ловлю это неповторимое ощущение. Неповторимое - потому, что вторая и последующие порции ничего подобного в душе моей и теле моем уже не рождают. Первая рюмка на пустой желудок сродни оргазму... нет, пожалуй, лучше. Хотя бы потому, что партнеры разные бывают, ну, там, получше, похуже, а рюмка водки - не подведет. И еще потому, что вместо бесперспективного "я кончил!" рождается многообещающее "я начал!"

"Всего сто грамм - и на душе тепло. Еще сто грамм - и станет веселее. Бухло - оно и в Африке бухло, но наше африканского бухлее!"

Эта бессмертная строфа вышла из-под пера доброго моего друга, талантливого поэта и вообще чудесного парня. У него один-единственный недостаток: он не пьет.

Итак, я "принял" по первой. Дождался восстановления дыхания и сердцебиения. Поставил варить пельмени. Пока они варились, пропустил по второй и по третьей. Выловил пельмени в тарелку, плюхнул пару ложек сметаны: я вообще сторонник кошерной пищи, а что может быть кошернее пельменей со сметаной? Пропустил четвертую. Хлебнул пива от души... Звонок.

Франциско!

- Привет, - говорит. - Это опять я. Как поживаешь?

- Я, - говорю, - нормально. Ты-то как?

- Нормально. Тут, правда, такая история... ну, не знаю даже, как сказать... ну, короче, ладно: я got busted by the police.

- В смысле? Что произошло?

"Police" - это полиция Читатель, ты и без перевода догадался. А вот "got busted" я не могу перевести. Ну, сообразишь по смыслу.

- Ничего не произошло, - отвечает. - Got busted - и все. Короче, мне надо сваливать отсюда. И я подумал вот...

- Конечно! Какие вопросы? Приезжай!

Только сейчас осознал, как я по нему соскучился.

- Спасибо. Я почему-то знал, что ты не откажешь. Но тут еще такое дело... э-э-э... ну, это... денег - ни цента. Билет на автобус до Сан-Франциско, я узнавал, стоит тридцать пять долларов. Еще неделю назад благодаря тебе я был богачом, а теперь вот... Если бы ты мог мне одолжить и выслать чек... Извини, я знаю, что не имею права этого делать...

Он замолчал. Пауза. Рыцарь Печального Образа Сеньор Франциско Гарсия, изволите ли видеть!

- Прекрати извиняться! - ору я. - Куда выслать?

Снова пауза.

- Ну? Адрес давай!

- Не знаю, куда... - совершенно потерянным тоном говорит он. - С квартиры той меня поперли, все вещи мои на помойку выбросили, а когда я возмущаться стал, полицию вызвали. Так что с адресом у меня проблема...

Значится та-ак!.. Он "got busted" в парке и появляться там не может. Следовательно, кислород - в смысле возможного заработка - перекрыт. Другие потенциально возможные точки не известны и не прикормлены, на их разработку требуется время. Которого у него нет. Поскольку, по его собственным словам, денег - ни цента. Да и попавшись на крючок полиции в одном месте, он будет "под колпаком" в любом другом. Из дому его поперли при помощи той же полиции. Ни денег, ни вещей. И он, как Робинзон Крузо, один на необитаемом своем острове посреди большого города... Интересно, где и как он раздобыл деньги на повторный звонок? Чек дойдет по почте не раньше понедельника. Если есть адрес, куда высылать...

- Франциско! - продолжаю орать в трубку. - Ты еще здесь?

- Здесь.

- До завтра до вечера продержишься как-нибудь?

- Ну?..

- Что - ну? Не могу я прямо сейчас выехать: выпил потому что! Завтра утром выеду и к вечеру буду в Сан-Диего. Давай так договоримся: часов... э-э... в восемь. В том самом кафе на Университетской. Идет?

Снова пауза. Молчит, сволочь! Если мы и вправду похожи на мексов, то нелегко было гестаповцам с комсомольцами.

- Знаешь, что? - произносит он наконец, причем так медленно, как будто у него неограниченный кредит с телефонной компанией. - Я вот всю эту неделю думал. О тебе. И если честно, так и не решил, люблю я тебя или...

- Знаешь, что? - прерываю я его. - У тебя будет время подумать. И сегодня, и завтра. И потом: до Сан-Франциско часов девять ехать, думай себе на здоровье. Значит, договорились: завтра в восемь вечера в кафе?

Еще одна пауза. Да что с ним сегодня!?

- Спасибо. Спокойной ночи. До завтра.

И - короткие гудки. Мне показалось - или он действительно шмыгал носом?

На следующий день был путь длиной почти в тысячу километров. Были сады в пустыне вдоль "пятерки". Были заторы в окрестностях Лос-Анджелеса. И был Франциско, ждавший у дверей кафе, ибо он не мог позволить себе войти внутрь, ничего не купив, а денег у него не было даже на чашку кофе. Он склонил голову на бок - как обычно - и посмотрел мне в глаза печальными своими глазами. Ради одного этого взгляда стоило ехать на другой конец Калифорнии!

Потом был длинный вечер. Я содрал с него все, до последней нитки, и понес на первый этаж гостиницы - стирать. У него не было ничего, кроме того, что на нем, и кто знает, сколько дней он не переодевался? Пока шмотки его стирались и сушились, мы трепались в номере: я сидел на стуле у стола с пивом и пепельницей, он - после душа - "по-турецки", голышом на кровати жевал жареную картошку из пакетика - как тогда.

Он говорил, что не знает, что такое любовь. Были ребята и девчонки, которые ему нравились, но ведь любовь - это нечто другое... А что именно, он не знает. Если он уедет со мной и будет жить со мной, не любя - то разве это честно по отношению ко мне?

В начале двенадцатого я принес его шмотки, вкусно пахнувшие прачечной, и он тут же облачился в них.

- Уходишь?

- А разве ты не передумал насчет забирать меня с собой?

- Нет, не передумал. А ты? Передумал ехать?

- Но ведь я же тебе все объяснил!

- И я все понял. Но ведь тебе здесь оставаться нельзя, правда?

- Правда.

- Так куда же ты собрался?

- А знаешь что!? - Хлопнул он себя по джинсовой коленке. - Я сейчас поеду в Тихуану. Как раз сегодня суббота, все ребята должны быть в баре. А ты, если передумаешь, уедешь один. Идет?

- А если ты передумаешь... Давай так: жду тебя до десяти утра. В десять выезжаю. С тобой или без тебя.

- О-кей. Ну, я пошел. Нет, вот еще что: у тебя фотокамера с собой?

- Да.

- Можно, я ее возьму? Друзей пофотографирую. Потом тебе покажу: они того стоят.

- Можно. Бери. И запомни: десять утра.

Спал я плохо. Ворочался, просыпался, то и дело вставал перекурить. Такого поворота событий я никак не предполагал. Это ж надо: я прискакал его спасать, угробил выходные, бензину одного спалил долларов на сорок, а он "сделал ручкой" и смылся к друзьям в Мексику!

Потом проснулся окончательно. Сходил за кофе. Начал, не торопясь, собираться. Прощание с друзьями - это, пожалуй, перебор. Даже для Франциско. Мыльная опера времен Людовика Четырнадцатого. С другой стороны, с его принципами - куда он денется с моей камерой? Ведь если не вернется вовремя, то получится, что вроде как украл! Значит, вернется. А нет, так все равно уеду. В десять ноль одну, как и собирался.

В девять пятьдесят девять - стук в дверь. Вернулся. Упал на кровать, уткнулся носом в подушку и косит на меня хитро одним глазом.

- Не спал ни одной минуты, - говорит. - Сначала думал, возвращаться или нет, а потом просто боялся опоздать к десяти.

- Будешь спать в машине. Не передумал ехать?

- Я-то нет, не передумал. А ты? Тут еще, понимаешь, такая штука случилась... Нет, ну ты меня просто убьешь!

- Конечно, убью. Непременно и с удовольствием. Давно пора. Так что за штука такая случилась?

- Нет, не могу сказать. Язык не поворачивается. Просто, я опять кое-что потерял...

Я присел на край кровати, пристально посмотрел на его затылок. Затылок покраснел.

- Ты фотокамеру мою потерял, да?

- Да. - Он окончательно зарылся носом в подушку и прикрыл уши руками. Решил, видно, что я буду бить его по голове. И правильно решил! Все остальные части его тела, строго говоря, в порядке, а голова явно подводит.

- Друзей-то хоть встретил?

- Встретил. Почти всех. Танцевали до закрытия. Я их всех фотографировал - тебе показать. Не понимаю как это плучилось... Где я эту чертову камеру забыл!?

- Не "чертову", а мою...

- Ой, не убивай до смерти! - зарылся он снова в подушку.

А следовало бы.

- Нет мне прощения! - хрипел он в подушку.

И был абсолютно прав.

- Нет мне прощения! - орал он, нараспев, до самого Карлсбада - а это в тридцати милях к северу от Сан-Диего. Потом уснул. Откинувшись на сиденьи до почти горизонтали, с легким храпом и причмокиванием. От этого причмокивания меня не то чтобы клонило ко сну, скорее наоборот, к агресии - тянуло треснуть ему в лопоухое его ухо. Или поцеловать - туда же. Но ни того, ни другого я, будучи за рулем, к сожалению, сделать не мог. "Спи спокойно, дорогой товарищ..."

© Павел Машков
Сан-Диего - Сан-Франциско
Август 1999 - Апрель 2000

 

 

назад