ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ



 31.

Ночью никто не звонил. Ни Сережа, ни кто-либо другой. Обычно когда сплю за закрытой дверью, то могу и не услышать звонка. Но в ту ночь я почти не спал. То ли выспался днем, то ли мысли всякие заснуть не давали.

Вырубился по-настоящему только под утро. Проснулся - голова болела так, как будто накануне много пил. Дополз до аптечки, потом до чайника, принял таблетку. Посмотрел на часы. Ужаснулся! Оделся по-быстрому и - на Чайковского.

Трамваи по выходным ходят особенно редко. Когда, наконец, дождался, тот всю дорогу тащился, как раненая черепаха. Подумал: интересно, а в Лос-Анджелесе тоже проблемы с транспортом?

Илья, наверно, уже улетел. Его не поймешь: я ему понравился - или перспектива заработать на мне деньги? Начнет названивать из своей Америки, надо будет срочно придумывать отмазку какую-нибудь. Типа, программы студенческого обмена. Но это, правда, до первого же похода мамы в школу: там плечами пожмут, дескать, нет никакой такой программы. А с другой стороны, зачем ей туда вообще ходить - если не завалю оценки в четверти? А ведь завалю! Еще как завалю: уже неделю в школе не появлялся!

С Никитой тоже непонятно. Чего все-таки ему от меня нужно. Тогда, в первый раз, когда я откровенно полез к нему, он увернулся. Даже, вроде, испугался. Ну, так и забыл бы меня - и все! Нет, не отстает ведь. Может, "дозревает"?

А вчера он все-таки был у Генриха. Илья говорил, что они музицировали - пока Аркаша, утомившись накануне со мной, отсыпался. Вопрос: только ли музицировали? Никита, когда звонил вчера вечером, был взвинчен. Что-то там произошло... Но тогда другой вопрос: а почему меня это так интересует - ревную, что ли?

Мой трамвай проходил мимо бани. Той самой, куда меня водил Сережка. И куда я потом водил двух клиентов: тех, кому не жалко было раскошелиться на лишнюю десятку - ради уюта и безопасности, то есть, не быть застуканным под лестницей в подъезде. Вот мысль - сауна! Почему бы не позвать сюда Никиту? Да не буду я его трогать! И вообще, он может просто отказаться и не пойти. А согласится, так попаримся - и все. Почему два приятеля не могут просто, безо всяких там, пойти побалдеть в сауне?

Сошел с трамвая: все равно опаздываю, лишние пять минут роли не играют. Баншик оказался знакомым и меня, похоже, вспомнил. Я заплатил, получил квитанцию и успел на следующий трамвай.

Опоздал я почти на полчаса. Никита, стойкий рыжик, терпеливо ждал и даже не упрекнул. Я сам извинился-повинился:

- Больше никогда! Торжественно клянусь. Замерз?

- Так себе... - он пожал плечами.

- Есть предложение: в целях профилактики - идем греться. В сауну. Знаешь, что это такое?

- Знаю. Слышал. Не бывал, но рассказывали. В обычной парной бывал, а в сауне - нет.

- Сауна тем хороша, что в ней сухо, и не задыхаешься от влажного пара. От простуды - незаменимая вещь.

Приехали в баню. Банщик, выдавая простыни, внимательно посмотрел - эдак оценивающе: каждый раз я приходил сюда с разными "друзьями". Посмотрел, но ничего не сказал. Догадывается ли? А что он может? И вообще - какое ему дело? Мои клиенты всегда оставляли чаевые. А он ведь с этого только и кормится. Какая там у него может быть зарплата...

Должен ли я сегодня оставить чаевые? Что - за Никиту? Бред! А если просто ради поддержания хороших отношений?..

Я сделал так: купил мыло и две бутылки лимонада и просто не взял сдачу.

Уже войдя в "нумер", Никита явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он остался стоять у двери, внутрь шагу не сделал, даже пальто не снимал. Я твердо решил вести себя просто, естественно, без закидонов и не давить. Обвел жестом помещение:

- Ну вот, раздеваемся - и греться пойдем.

Я раздевался быстро. Он - медленно. Очень медленно. В точности как я тогда, в первый раз, с Сережкой. Пока снял и повесил пальто и потом стягивал свитер, я был уже готов. Малыш мой был как бы на полувзводе. Никита это видел, и его веснушки забавно полезли на переносицу. А я подумал - типа, ну и ладно, что же тут поделаешь? Сказал:

- Сауна за дверью, сразу направо. Не заблудишься?

И ушел, оставил его одного. Сидел в сауне, потел и думал: какой он все-таки прикольный парень, Никита этот. Скрипач-очкарик, стеснительный молчун. Как его, наверно, сейчас ломает: раздеться и прийти или наоборот - сбежать к чертям отсюда. В задаче спрашивается: какое из двух "зол" он выберет?

Дверь открылась, Никита заглянул внутрь. Выбрал, значит. Черт, я так и знал: на нем были все те же ядовито-зеленые плавки!

- Ты чего? - Я постарался, чтобы мое удивление прозвучало искренне. - В элластике в сауну нельзя: расплавится, к телу приклеится. Да и вообще, в бане в трусах не ходят. Ты говорил ведь, что бывал в банях!

- Бывал...

Он так и стоял в нерешительности в проеме двери. Пауза затягивалась.

- Дверь закрой: все тепло выпустишь. И давай по-быстрому.

Вот так: по-мужски. По-банному!

Он ушел, закрыв дверь. Вернется ли?

Кролик я или не кролик? А может так: с удавами я кролик, а с кроликами - удав? Честно, не нравится мне роль удава...

Вернулся. Без плавок, в одних очках. Вошел, плотно прикрыл за собой дверь и стоял, прикрывая почему-то руками грудь - как барыни в купальнях времен отмены крепостного права. А его малыш... Он не просто стоял, а еще как бы загибался наверх, почти касаясь головкой пупка. Такой вот "перестояк".

- Иди сюда, наверх, - я показал на место рядом с собой. - Садись и отдыхай.

И мы сидели рядом. Потели. Молчали. Оба со стояками. Ну и что!?

Потом был холодный душ. Потом пошли курить в предбанник. Никита снял очки, положил на стол.

- Запотели, - сказал он и улыбнулся. - Вот теперь на мне совсем ничего нет.

Наверно, он переступил через какую-то грань, преодолел какой-то барьер, и ему полегчало.

- Я не врал про баню, что раньше бывал. Честное слово, бывал. В детстве. Последний раз - в третьем классе. Потом уже не ходил.

- Почему?

- Вроде, нужды не было: дома все удобства, горячая вода. И тут еще это...

- Что - стояк?

- Угу...

- У меня та же история.

Докурили и снова пошли греться. Он, вроде, уже не боялся меня. А я думал: стоит ли идти по полной Сережкиной программе - с массажем? Нужно ли это: лапать человека, пока у него не встанет, если у него и так стоит? Но почему - нет? Мне ведь хотелось его полапать. И ему заодно сделать приятное.

Мочалки не было, я обходился мылом и руками. Никита расслабился, отпустил мышцы, лег щекой на руки, закрыл глаза. Опускаясь не спеша ладонями вдоль спины, я добрался до попки, скользнул пальцами к дырочке... Внезапно он дернулся, сжался весь. Прошептал:

- Не надо там. Больно...

Я присел на корточки у его лица. Он отвернулся. Я все понял.

Когда уходили, я задержался, возвращая простыни.

- Слышь, парень, - сказал мне банщик, - я вижу, у тебя пейджер есть. Дай, я номер запишу. Заработаешь.

- В смысле?

- Сам, небось, знаешь, в каком смысле. У нас тут всякие посетители бывают. Кто-то просит девочку найти, а кто-то - мальчика... Если что, я тебе позвоню, а деньги пополам. Идет?

Я настолько обалдел от неожиданного этого предложения, что дал номер. Потом шел с Никитой к остановке и думал: зачем дал-то? Ведь еще день-другой, счетчик Валькин остановится, и я завяжу со всем этим навсегда.

Вспомнил про Тараса и его таинственный сюрприз. Но и Никиту оставлять не хотелось.

- Поедешь со мной? Я обещал к товарищу заехать. Ненадолго. По делу.

- К товарищу?

Пуганный...

- Ну да. Он художник, у него мастерская. Туда и поедем.

- А мне удобно - без приглашения?

 32.

Тарас устроил нам с Никитой шоу. Широким жестом открывал одно за другим свои полотна и рассказывал о каждом. Я чувствовал себя совершенной свиньей! Сколько ночей провел в этой мастерской и только теперь удосужился посмотреть работы хозяина. Да и то благодаря присутствию Никиты!

В основном, это были пейзажи. Тарас так и говорил, что относит себя к пейзажистам. Особенно на меня подействовал один: руины древней Олимпии. Закат, огненно-рыжие холмы, длинные тени меж развалин...

- Вы бывали в Греции? - спросил Никита.

- Нет, - ответил Тарас. - Но буду обязательно!

- А как же тогда вот это все?..

- Не знаю. Как-то... Я вообще редко выезжаю на натуру. Когда видишь то, что пишешь, выключается воображение, и работа становится неинтересной.

- А почему именно Греция? И именно Олимпия? - не унимался экскурсант Никита.

- Греция меня всегда привлекала. Рим вот не очень: он кажется мне грубоватым, солдафонским. А Греция - это нечто теплое, тонкое... А почему именно Олимпия? Потому что у древних греков город этот был символом мира, где даже заклятые враги встречались не для того, чтобы уничтожить друг друга, а чтобы устроить праздник - и себе, и всем остальным. И кроме того Олимпия - это символ свободы обнаженного тела. Ведь женщины на олимпийские игры не допускались - именно потому, что спортсмены соревновались без одежды.

Тут встрял я:

- Так может, вместо того, чтобы рисовать руины "символа свободы тела", взять - и нарисовать само это тело?

- Что ж, многие художники так и делали. Великие голланцы, например. Но в наш век, мне кажется, настолько развилась фотография, что на обложке каждого второго журнала - обнаженная натура. И это уже не вызывает ни мысли, ни чувства. Поэтому давайте оставим натурализм фотографии. Мне кажется, если бы Рембрандт писал своих женщин сегодня, он бы их чем-нибудь прикрыл. Так же как Иванов - своих голеньких мальчиков. И вовсе не из стыдливости, а для того, чтобы оставить место фантазии.

Я подумал о коллекции своих собственных фотографий в ящике стола. Какие там "мысли и чувства"? Порнуха...

- Понял, - с умным видом сказал я. - Это типа того, как девушка на пляже в купальнике: смотришь и фантазируешь. А снимет она купальник - чего фантазировать? Работать надо! Презерватив и - вперед!

Похоже, я смутил их обоих. Нет, ну, а чего я такого сказал?

Тарас, впрочем, быстро нашелся:

- Сказано резко, однако по сути - верно. Я пророчу тебе великое будущее на славной стезе педагогической деятельности. Это ведь очень редкое качество: уметь объяснить сложные вещи простым, доступным языком.

Никита хрюкнул. Тарас продолжал:

- Станешь великим педагогом. Войдешь в историю. Об одном только прошу: избегай предмета "Половое воспитание". Особенно практических занятий со слушателями. При твоих методах разъяснения материала - быстро утомишься и рискуешь не дожить до Нобелевской премии.

Во подколол! Смеялись все трое. Отсмеявшись, Никита извинился и сказал, что ему пора. Провожая нас, уже в дверях Тарас спохватился:

- Совсем забыл! Никита, прости, мне Алексей нужен. Буквально на две минуты. Подожди внизу, пожалуйста.

- Конечно, - ответил воспитанный Никита. - До свидания.

Когда он ушел, Тарас положил мне руки на плечи:

- Я же обещал сюрприз! И забыл. Стареющий склеротик... Но и ты хорош: мог бы напомнить. Не интересно, что ли?

- Интересно...

- То-то же. Так вот, слушай. Заходил мой старый товарищ, еще по художественному училищу. Он в гору пошел, бизнесом занялся, у него собственная галерея имеется. Дальше слушай внимательно. Он увидел твои эскизы, и они ему понравились.

- Не мои, а твои, - уточнил я. - Ты ведь рисовал.

- Неважно. Слушай. Он сказал, что, по его мнению, они отражают начало совершенно нового этапа в моем творчестве. Впрочем, это тоже неважно. А важно то, что он их купил. Сразу все три! По триста долларов каждый! Спросил меня о тебе: существуешь ли ты на самом деле или являешься плодом моего воображения? Я ответил, что существуешь. Тогда он предложил мне написать твой портрет. Точнее, серию портретов - в разных ракурсах. И не карандашом, а маслом на холсте. Сказал, что готов заплатить аванс. К разговору об авансе мы с ним вернемся на следующей неделе: созвонимся, встретимся, поговорим. А пока что - получи свои девятьсот долларов.

- Почему мои? Они ведь твои!

Я совершенно растерялся. А Тарас настаивал:

- Бери и не спорь. Это ведь только начало. У нас с тобой впереди хорошие деньги. Вот тогда и будем делить.

Я спросил:

- А можно я не все возьму? Мне нужно только... э-э...

Напрягся, пытаясь в уме вычесть из требуемой тысячи то, что у меня в ящике стола уже было. Наконец, баланс сошелся.

- Мне нужно двести шестьдесят пять долларов. И все. Остальные - тебе. Идет?

Тарас перестал улыбаться.

- Я никогда не спрашивал, зачем тебе деньги. А сейчас ты называешь точную цифру, и я не понимаю и хочу спросить...

- А я отвечу. Это не тайна. То есть, тайна, конечно, но не от тебя. У меня есть друг. Мой лучший друг. И он задолжал. Мафии. Тысячу долларов. - Я старался говорить четко. - Если не отдаст, его убьют. И я помогаю ему собрать эту тысячу. Двести шестьдесят пять - это как раз столько, сколько недостает.

- Апрель, - присвистнул от удивления Тарас, - ты даешь!

Он открыл холодильник и извлек оттуда пачку денег. Я не понял...

- Почему деньги в холодильнике?

- Как - почему? Ты велел. Не помнишь? Велел убрать сюрприз в холодильник. Я и убрал.

С ним не соскучишься!

- Сделаем так, - на полном серьезе продолжал Тарас. - Пусть у меня останутся. Но все равно они твои. Положу в верхний ящик под телевизором, чтобы ты мог взять, когда захочешь.

Он пересчитал деньги.

- Тут все сотни, придется тебе взять четыреста. Извини, разменять нечем. А то, что у меня твои полтыщи остаются - это даже хорошо. Залог того, что вернешься...

 33.

Сбегая по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, думал только об одном: вот и все! Все закончилось. Весь этот кошмар позади. Теперь - к Вальке. Нет, сначала домой за остальными деньгами, и потом к Вальке. Отдать ему - и все! Все!!!

Вылетев из подъезда, с разбегу чуть не сшиб Никиту. Подхватил его под руки, закружил в танце - пока оба не свалились в сугроб. Поднялись, отряхнулись.

- Ты чего? - он удивленно смотрел на меня сквозь очки голубыми своими глазами.

- Слушай! - я пытался отдышаться. - Тебе действительно нужно возвращаться? Мне тут кое-что сделать надо. Может, побудешь со мной? Ты говорил - помнишь? - что у вас с этим, ну, с опозданиями не очень строго...

В этот момент я почему-то страшно не хотел оставаться один.

- Пошли, - сказал Никита.

Вот так! Куда, зачем, почему - даже не спросил.

- По дороге все расскажу, - пообещал я и потащил его к трамвайной остановке.

И рассказал. Про Вальку. Про мое непонятное, дурацкое чувство к нему. Про его заморочки. Про мое обещание помочь. Никита слушал, не перебивал, ни о чем не спрашивал. И только на подходе к моему дому произнес:

- А разве можно любить того, кто не любит тебя?

Блин! Этот чертов очкарик попал в самую точку! Валька ведь меня не любит. Никогда не любил. Использовал, когда хотел, а потом выбросил. А я из-за него опустился - ниже некуда. А вот не отдам ему денег! Мои они. И только мои. Такой ценой заработанные - никому не пожелаешь!

Но тогда - что? Тогда его убьют. Вальку - убьют? А я обещал... Обещал ведь! И он надеется, ждет... И есть у меня, наконец, эти чертовы деньги. Если не спасу его, если убьют его - как я-то потом жить смогу?

- Наверно все-таки можно... - не дождавшись ответа, пробубнил Никита.

Лифта ждать - можно успеть состариться. Рванули вверх по лестнице. Открыл дверь ключом, втащил Никиту внутрь, в прихожую. Шепнул:

- Подожди здесь.

В своей комнате достал заначку, отсчитал шестьсот долларов. Подумал - и взял фотографии. Зачем? Чтобы уничтожить, сжечь где-нибудь вне дома.

На пути назад к прихожей был остановлен бабушкиным голосом:

- Лешик, это ты?

- Я.

Выглянул на кухню. Там, помимо бабушки, сидел в полоборота с чайной чашкой в руках капитан Семенов.

- Здрасьте... - пробормотал я.

В висок ударило знакомое: "Вот и все! Вот и все!"

- Ба, мне бежать надо. Скоро вернусь.

Сволочь мент только еще поворачивал свою бычью шею в мою сторону, на голос, когда я, схватив Никиту за рукав, пулей вылетал в подъезд. Кубарем скатились вниз и остановились только в противоположном конце двора.

- Что случилось? - запыхался не ожидавший этой беготни Никита.

- Милиция в доме - вот что!

- Милиция? А почему?

- Потому что я проститутка.

- Не надо, Леш, ты хороший.

Ох, уж мне эта провинция! Для такого, как Никита, проституция - это не род занятий, не способ зарабатывания денег, даже не статья уголовного кодекса - а всего-навсего обиходное ругательство.

- Ладно, проехали. Вперед!

- Куда?

- Здесь близко.

Снова не стали ждать лифта, бежали вверх по лестнице. На четвертом - Валькином - этаже Никита споткнулся о последнюю ступеньку. Пока он вставал, я уже названивал в дверь. Один за другим четыре длинных звонка. В ответ - тишина. Гробовая...

- Будем ждать, - сказал я, усаживаясь на ступеньку.

Никита сел рядом. Молча выкурили по сигарете. Сумасшедшие деньги - тысяча долларов! - жгли мне карман. В подъезде хлопали двери, лифт катался вверх и вниз, но на четвертом этаже не останавливался. Никита вдруг заговорил - не глядя на меня, уперев локти в колени и сплетя пальцы:

- Я понимаю, что ты не мог мне тогда всего сказать. Я должен был додумать сам. И знаешь, я, вроде, додумал. Но это все равно было бесполезно.

Я молчал. Потому что понимал, о чем он говорил. Оставалось только слушать.

- Наверно, я мог сказать "нет"... Мог уйти... Нет, не мог. Он мне аккомпанировал, и я сыграл несколько вещей. Сначала Листа, потом Чайковского. Он хотел, чтобы я играл то, что люблю. И аккомпанировал без нот, по памяти - представляешь!? Еще он сказал, что я подаю надежды, что он видит во мне нового Ойстраха. Что если я буду серьезно работать, он сможет порекомендовать меня будущим летом на конкурс в Брюссель.

Я слушал его и думал: неужели мы все проституты!? Ну я - в прямом смысле, Никита как бы посложнее... А куда ему деваться, раз уж попался на зуб к маэстро? Тот ведь может не только в Брюссель не пустить, а и вообще из консерватории выгнать - не даром он у них там царь и бог! И тогда вся жизнь, все планы - коту под хвост. Эх, Ники, Ники...

А он продолжал после паузы:

- Ты думаешь, я поэтому? Вовсе нет. Он был ласков. Он был... как тебе объяснить... Я не помню отца. Знаю, что он был - иначе откуда бы я появился? Мама говорит о нем хорошо. Бабушка наоборот: только гадости. А Выходцев, он, ну, как бы руку мне протянул, что ли... Заметил меня. Запомнил, как зовут. Это ведь очень важно, когда кто-то тебя замечает, и ты уже не просто один из миллиона, а - один-единственный. Понимаешь?

- Понимаю, - отозвался я.

Никита неожиданно повернулся и звонко чмокнул меня в щеку. И тут же принял исходное положение: локти на коленях, взгляд в никуда - как будто ничего и не было. Пробормотал только:

- Извини...

Я взял его руку в свою. Подумал: вот так обычно зимой по подъездам сидят парочки, которым негде больше уединиться - рука в руке. Но ведь "парочка" - это парень с девушкой. А мы... Почувствовал: его рука дрожала. Вряд ли от холода, не так уж холодно было. Сжал его пальцы. Спросил:

- Это у тебя в первый раз?

- Да.

- Больно было?

- Да.

Я протянул ему сигарету. Мы закурили. Никита сжал мои пальцы в ответ. Сказал:

- Дело не в том, больно или не больно. Этого ведь делать нельзя. Это неправильно. Это грязно.

- Ну почему? Если помыться, то вовсе и не грязно.

- Перестань! - Он вырвал свою руку из моей. - Не говори только, что не понимаешь, о чем я.

- Это не я. Это ты не понимаешь. Скажи, чем мужчина хуже женщины?

- В каком смысле? - опешил он.

- В любом. Скажи!

- Ну, ничем... К чему это ты?

- А вот к чему. Ты бы с девушкой пошел? И не переживал бы так?

- Не знаю...

- Врешь! Знаешь! Все парни только о том и говорят, где и как они с "телками" того... И никто ничего плохого в этом не видит. Наоборот, хвастают.

- Это ж совсем другое дело!

- Ни фига не другое. У человека гормоны бегают. Человеку трахаться хочется. Вот что важно. А дальше, как сказал поэт, "каждый выбирает по себе".

- Подожди! - возмутился Никита. - Но женщина, это ведь продолжение рода!

- Хорошо. Убедил. Исключаем случаи, когда женщина хочет забеременеть и родить - таких оболтусов, как мы с тобой. Зачем ей это нужно - мне лично совершенно не понятно. Ну ладно, допустим, в глобальном смысле - действительно продолжение рода. А в каждом конкретном случае - зачем?

- Выходит, тебе повезло, что ты не девочка. Одной проблемой - рожать или не рожать - меньше.

- Точно! - согласился я. - Значит, с родами решили. Остается просто секс. Не ради чего-то, а для удовольствия. И вот тут - женский или мужской - какая разница? Валька рассказывал, что однажды пробовал свою девушку в попку сделать. А скажи, чем ее попка от твоей отличается? Другое дело, что у кого-то, как у Вальки, на ее попку встанет, а на твою может и не встать. Но это от головы, а не от попки зависит. У кого-то, наоборот, не встает на девушек. У Выходцева твоего, например.

- А у тебя - в смысле девушек? Пробовал.

- Пробовал. А ты?

- Нет, ни разу.

- Почему? Не хотел?

- Нет, ну, как-то... не доходило до этого...

- А с парнем?

- Тоже нет. Даже не думал об этом никогда! А тут ты - со своей ужасной, перевернутой какой-то логикой. По-твоему выходит, что можно все?

- Все кроме насилия.

Я воздел указательный палец. И вспомнил, как всего месяц тому назад Сережка корежил меня своей "логикой". Выходит - я "ученик и последователь"...

На этаже остановился лифт. Я сжал локоть Никиты и перестал дышать.

Это был Валька. Он вогнал ключ в замок, когда я нарисовался рядом. Никита остался на несколько ступенек выше, и он его не заметил.

- Апрель? Ты чего - меня ждешь?

- Второго пришествия.

- Серьезно: что-нибудь случилось?

- Ничего не случилось. Я деньги принес. Как обещал.

- Что обещал? Когда? Какие деньги?

- Тысячу. Ты же должен им тысячу, так?

Валька прикрыл мне рот ладонью и нервно огляделся по сторонам.

- Давай внутрь зайдем.

В квартире было темно. Он зажег свет в прихожей и дальше меня приглашать не стал. Я сказал:

- По моим расчетам, сегодня двадцать девятый день, как тебя "поставили на счетчик".

И протянул ему пачку денег.

Он взял. Пересчитал. Еще раз пересчитал. Прошептал:

- Тысяча... Ты даешь, Апрель! Где ты их раздобыл? И - насколько? Когда отдавать надо?

- Это неважно. Не сейчас. Потом расскажу. Сейчас - расплатись с ними, с этими... Чтобы оставили в покое.

- Точно! Прямо сейчас и пойду к ним. Пусть подавятся!

Он погасил свет. Мы вышли на лестницу. Я спросил:

- Хочешь, я с тобой пойду - на всякий случай?

Он удивленно посмотрел на меня.

- Тоже борец выискался! Не надо, сам разберусь.

- Валь, одну просьбу - можно? Или нет: две?

- Давай. По-быстрому.

- Просьба такая: отдай - и все. Ни во что не ввязывайся. Пусть возьмут и отстанут. И живи себе нормальной жизнью.

- Ладно. А вторая?

- Позвони мне. Когда все закончится. Ну, что ты жив, и вообще... Позвонишь?

- Ладно.

Валька рванул было вниз по лестнице, но через несколько ступенек резко затормозил, повиснув на перилах, и обернулся:

- Спасибо, Апрель!

И - вниз через три ступеньки. Хлопнула дверь подъезда.

Я поднялся к Никите, присел рядом. Он спросил:

- Как ты думаешь, вернет?

- Кто - кого?

- Он - деньги.

- Не знаю...

- Такие деньжищи - и "не знаю". Расписку хоть бы какую-нибудь взял. А то ведь и не докажешь.

- А по-любому никому ничего не докажешь. Мафия. Бандиты. Ладно - дело сделано, пошли отсюда.

Вышли из подъезда в едва освещенный двор. Я подумал, что, вот ведь, март уже, а мороз вполне январский.

- Ну что, по домам? - спросил Никита.

- Мне домой нельзя, - вспомнил я. - там менты.

- Леш, а все-таки почему менты? Что ты натворил?

- Я же тебе уже сказал, почему.

- Нет, не сказал.

- Сказал, сказал. Древнейшая профессия - знаешь? Любовь за деньги. Понял?

- Ты что!?

- А что? Ты вот сказал: "деньжищи". А откуда они у меня взяться могли, как ты думаешь?

Вид у парня был такой, как будто сейчас расплачется. Мне его даже жалко стало. Действительно, на фига я полез к человеку с этой своей "горькой правдой"? Но ведь и остановиться уже не мог: завелся. Шагнул в сторону, под фонарь. Позвал:

- Иди сюда, к свету, покажу кое-что.

И, не выбирая, сунул ему в руки всю пачку фотографий. От "эротики" в полотенце до крутого "порно" с вибратором в заднице и спермой на рояле. Никита перебирал их медленно, монотонно, как автомат.

- Ну что, насмотрелся? А теперь держи зажигалку. И - поджигай.

- Не буду. Это твое. Ты сам.

Вернул мне пачку. Потом попросил:

- Можно, я одну себе оставлю - вот эту?

Он выбрал из всех ту, на которой крупным планом моя дурацкая сияющая рожа.

Через полминуты мы молча, как завороженные, глазели на маленький костерок на плохо очищенном ото льда асфальте. Еще через минуту я ботинком растоптал пепел. Чтобы ни кусочка не осталось.

- Ну все. Покончено и с этим тоже.

- Правда покончено?

Какой он все-таки смешной... и чистый! Я вспомнил это слово: "чистый". Оно было сказано обо мне, но это неправда. Вот Никита действительно чистый.

- Куда ты сейчас, если не домой?

- Поеду к Тарасу в мастерскую. Там мое бомбоубежище.

- А Тарас - он что, тоже?..

- Да.

- И ты с ним тоже?

- Да.

- И тоже за деньги?

- Первый раз - за деньги. Потом уже нет. Он с меня картины пишет. А ты чего - ревнуешь, что ли? Брось! Все ведь нормально: кто-то за брюссельскую капусту, кто-то за американскую...

Шутки Никита не поддержал. Опустил голову, вздохнул...

- Поеду я, вот что... Мне это все еще переваривать и переваривать... Ты наркотиками хоть не занимаешься?

- Нет, - честно ответил я. - Пробовал, не понравилось.

И мы разъехались разными трамваями в разные стороны.

Мой трамвай был почти пуст. Я сидел у окна, смотрел в темноту и думал.

Думал, что, вот, испугал хорошего парня вконец. Еще бы: у него очки и скрипочка, а тут - милиция, мафия, наркотики, проституция. Да еще с вещественными доказательствами. Испугал - несмотря на торжественный акт сожжения. То, что больше не позвонит - это ясно. А может, так даже и лучше: не то пропадет он со мной...

 34.

А все-таки я совершил большое дело. И может быть, сегодня ночью Валька, впервые за много ночей, будет спать спокойно. Как он смотрел на меня тогда, в подъезде, когда говорил "спасибо"! Это не было формальным "спасибо", которое говорят, чтобы отвязаться - нет, он как-то так посмотрел... как будто впервые меня увидел. Может, он за этот последний месяц тоже что-то понял? И может, у нас с ним есть шанс для нового начала? Но не так, как до сих пор - когда мне приходилось вымаливать его улыбку, или чтобы он просто посмотрел в мою сторону. Когда он был удавом, а я кроликом. Нет - потому что стопроцентного кролика из меня уже не получится. И он это быстро поймет. И еще поймет, что кролик ему на самом-то деле и не нужен. Ему нужен друг! Вопрос: а поймет ли? Потому что если сам не поймет, то и не объяснишь ведь...

Стоп. Пауза. Хватит об этом. Поймет, не поймет, плюнет, поцелует... Расплатится, развяжется - позвонит, встретимся. А позвонит ли? Наверняка - после всего-то! Он, конечно, балбес, мой Валька, но ведь не сволочь...

Куда позвонит? Меня ведь дома нет! Пейджера моего он не знает, телефона Тараса тем более. Надо будет утром пораньше домой вернуться. Вернуться... а там милиция ждет. Засаду устроили. Хотя - ну, какая засада? Кто же засаду с чаепитием на кухне устраивает? Но ведь зачем-то он приходил, мент этот! Как здорово, что я сообразил фотографии унести. Если сделают обыск, то найдут только деньги. Это, конечно, тоже улика - откуда столько денег? Но наверно, можно будет как-то выкрутиться... Заплатить те же деньги - чтобы отстал: по схеме "Интуриста". Что же мне теперь - вообще домой не возвращаться? Исчезнуть? Переселиться в мастерскую к Тарасу?

Тарас... Вот я иду к его дому. Что меня там ждет? Очередной Андрей? Типа, место занято, извольте вернуть ключи. И - взашей. А чего мне еще ждать, шлюхе вокзальной?

Так может, и не подниматься к нему? Тогда куда - на вокзал, что ли? Нет уж, пусть сначала взашей...

Мысль насчет того, что там, в мастерской, может быть новая "натура", показалась настолько реальной, что я не воспользовался ключом, а нажал кнопку звонка. Вот какой я воспитанный! Но - тишина, шагов за дверью не слышно. Интересно, где это он в такое время? Какая разница! Так даже лучше: не хочу я никого и ничего, тихо прикорну на диванчике.

Повернул в замке ключом, вошел. Нет, хозяин был дома. Горел торшер, работал телевизор - без звука, а перед телевизором в кресле спал Тарас Георгиевич. На полу под правой его рукой лежал пустой стакан, и перегар в комнате стоял, как в казарме гусарского полка.

Я открыл форточку, выключил телевизор и стал будить Тараса. С целью - перетащить на диван. Он проснулся, на удивление, легко. Ну, скажем, полупроснулся. Не сопротивлялся, встал, обняв меня за плечо, прошлепал к дивану и лег.

- Леша... Лешенька... Как хорошо, что ты пришел! А я вот сидел весь вечер, отмечал наш с тобой коммерческий успех. Если б знал, что ты придешь, подождал бы... А давай выпьем вместе!

- Куда тебе еще пить?

- Нормально! По одной. По последней. Налей, пожалуйста. Там на столе - посмотри, осталось еще что-нибудь?

Посмотрел. Осталось - еще как осталось! Его запасы водки были неисчерпаемы. Налил ему и себе тоже. Вернулся со стаканами к дивану.

- У меня есть тост, - сказал Тарас.

Он полулежал, оперевшись на локоть, как римский патриций, завернувшись в плед, как в тогу.

- А тост будет такой. Поскольку эта моя последняя порция на сегодня... А ты, если хочешь, выпей еще. И закуси чем-нибудь. Голоден?

- Я в порядке.

- Тогда тост - за любовь! Ведь как говорится: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Так? А у меня у пьяного на языке - признание в любви. К тебе. Вот. Давай за это и выпьем. Если не возражаешь...

- Не возражаю.

Звякнули стаканами, выпили.

- Поцелуй меня в щеку, - попросил он, устраиваясь на подушке.

Я поцеловал.

- Спасибо, Апрель... - прошептал он, засыпая.

Я ушел под форточку. Закурил. Там, за окном спал большой город. Мой город. А за спиной у меня спал Тарас, отличный художник и просто хороший мужик. Мой Тарас... Может, не врет - действительно любит? Но зачем я ему - несостоявшийся отличник, вообще несостоявшийся человек? Падший ангел...

Последовал его совету: налил себе еще полстакана, выпил залпом и даже не задохнулся. Вот ведь как научился "горькую" употреблять - как пьяница со стажем. Нашарил на столе холодную сосиску, закусил. Снова закурил. Курить я тоже стал много, надо бы сократиться...

Было очень тихо. Тарас чуть-чуть посапывал во сне. А мне вдруг захотелось секса. Очень сильно захотелось. И немедленно! Сбылось Валькино пророчество: у меня на этом пункте поехала крыша.

Но не будить же человека, тем более пьяного! Сам справлюсь. Расстегнул штаны, достал готового к делу малыша, отошел к стене - так, чтобы Тарас, если вдруг проснется, не сразу увидел, чем я занимаюсь. Почему? Чего стеснялся? Не знаю... Дрочил не закрывая глаз и не вызывая никаких возбуждающих картин. Контур плеча "моего художника" завел меня лучше всяких фантазий. Я даже до салфеток дотянуться не успел, спустил себе в ладонь. Смыл руки под краном - и внезапно почувствовал страшную усталость. Как тогда - наутро после "экстази". Но на этот раз была ведь только водка, да и то немного. С чего вдруг такая опустошенность?

Дополз до кресла, из которого только что извлек Тараса - и отрубился.

Когда проснулся, в окно уже втекал сомнительный свет пасмурного утра. Сразу же вспомнил: Валька будет звонить! Значит, надо двигать домой.

Тарас спал. Перевернулся лицом к стене и уже не посапывал, а похрапывал. Вот еще, пьяницы мне только не хватало! Цирроз печени, белая горячка, что там еще... А потом похороны: печальные речи про безвременно ушедшего Мастера... Ну уж нет, с похоронами спешить не будем. Надо что-то придумать, что-то такое, чтобы заставить его бросить пить.

Но это потом. Сейчас надо бежать домой. Получается, что второй раз подряд отваливаю втихаря. Обидится! Но не будить же...

Придумал - оставить записку! Нашел ручку, листок бумаги. Написал в стихах: "Любимому Тарасу - от Лешки-пидараса". Нет, ну, так не годится! Человек с похмелья может прикола и не оценить. Да и не хотелось мне прикалываться. Вон какие слова он ночью говорил! Скомкал листок, взял другой, написал просто: "Должен уйти. Спасибо за все."

Оставил листок на столе. В центр листка поместил стакан, в него налил водки. Проснется, захочет похмелиться - тут ему и опохмелка, и записку не заметить не сможет.

Как можно тише щелкнул входным замком...

 35.

В дверях своего дома столкнулся с бабушкой: она куда-то уходила.

- До сих пор, если не приходил ночевать, ты хотя бы звонил, - сказала она.

- Извини, ба: сначала телефона под рукой не было, а когда нашелся - было поздно звонить, ты ведь рано ложишься.

- К твоему сведению, я всю ночь глаз не сомкнула. Свинья ты, Лешик! Но ладно, допустим, ты извинился и, допустим, я приняла извинения. Сиди дома. Вечером поговорим: есть о чем.

Первым делом я проверил нижний ящик стола. Деньги были на месте. Значит, обыска не было. Но зачем все-таки приходил Семенов? О чем говорил с бабушкой? О чем она собирается говорить со мной?

Подумал: нафига мучить себя догадками? Перед неизбежностью - что тут поделаешь?

Согрел кофе, открыл пачку печенья и стал гипнотизировать телефон.

Первая Валькина фраза представлялась примерно так: "Привет, Апрель! Ух, выспался, как давно не высыпался! Ты не занят сегодня?" А я скажу, что на улице холодно, и позову его к себе. А он скажет, что надо, мол, отметить, и принесет бутылку чего-нибудь. Не забыть принять душ - так, на всякий случай... Но не раньше, чем он позвонит. А то можно звонок пропустить.

После кофе захотелось курить. Оставил балконную дверь открытой - чтобы не прозевать телефон, ну, и проветрить квартиру заодно. Прикурил, затянулся - и звонок! Выбросил сигарету, в два прыжка подлетел к телефону, схватил трубку...

Это был Володя.

- Разбудил, племяшка?

- Нет.

- Бабушка твоя дома?

- Нет.

- А где?

- Не знаю. Ушла куда-то...

- Когда будет?

- Сказала, что к вечеру.

- Я насчет телевизора. Ты-то сегодня дома будешь?

- Да, вроде...

Мне только его с телевизором не хватало!

- Ну, ладно тогда... Эй, подожди! - И в сторону от трубки: - Ниночка, ты чего? Кто? Да, Алешка. Зачем? - И снова в трубку: - Подожди, тебя леди желают.

Он передал трубку.

- Алеша?

Приятный голос. Подумал: она наверняка красивая...

- Да.

- Это ты - "Апрель"?

- Ну.

- Ты друг Орловского, так ведь?

- Ну.

- Я должна, я обязана сказать тебе: его убили.

- Что? Кого?

- Орловского.

- В смысле?

- Что - "в смысле"? Убили - и все. Ты понял?

- Нет, не понял. Кто? Почему? Бред какой-то! Его не могли убить. Наоборот...

- Алеша! Алеша-а-а! Ты меня слышишь? Орловского нет. Его убили.

- Откуда ты знаешь?

- Неважно. Общие знакомые. Вроде, деньги большие задолжал и не отдавал... Не знаю точно, что произошло. Он о тебе говорил, как о лучшем друге, и я подумала, что ты должен знать.

Я сел на пол. Трубка надрывалась короткими гудками...

Орловский... Валентин... Валька... Мой Валька! Бред какой-то...

Положил трубку на место. Влез в пальто и побежал к нему.

У подъезда - кучка зевак-старушек:

- Застрелили мальчика... Вот ведь жизнь-то какая пошла: детей убивают...

Влетел по лестнице на четвертый этаж. Дверь в квартиру настежь. На кухне за столом, заслонившись от мира батареей пустых бутылок, сидела седая растрепанная женщина.

- Меня Алешей зовут.

- А...

Она была совершенно пьяна.

- Валечка... Сыночек... Единственный... Опознание...

Я убежал.

Вниз по лестнице, сквозь кучку старушек, бегом домой. Снова сел на пол в коридоре у телефона. Должен же кто-то позвонить, сказать, что это ошибка, что Валька жив!

Звонок! Схватил трубку - Сережка.

- Ванечка умер. Замерз. Его нашли в тамбуре вагона на запасных путях. Доставили в ту же больницу. Но откачать не смогли. Мне позвонили из больницы, спрашивали, что с ним теперь делать? А я откуда знаю? Здесь похоронить? Или к бабке в деревню?

- И я не знаю... Если его бабке все равно... а ему-то тем более... А знаешь, Валька тоже умер. Застрелили. Пошел отдавать деньги, которые я для него собрал, а они его...

- Как? Подожди! Ты же, наоборот, спасал его от смерти! Как же так?

- Не знаю... Может, денег мало было. Хотя, вроде бы, ровно тысяча... А может, он сам нарвался: сказал что-нибудь не так, сделал что-нибудь... Не знаю... А Ваню, Ванечку - ой, как же жалко!

У меня потекли слезы. Сами собой, я ничего не мог поделать. Сидел и ревел, как девчонка. Сережка, конечно, слышал. И молчал. Но и трубку не вешал. А я его не стеснялся.

Но тут одна мысль пробилась сквозь туман, который бушевал в голове, и я почти крикнул:

- Я ведь должен вернуть тебе пейджер!

- Нет, - ответил Сережка, - он твой.

- А плэйер? Плэйер ведь тоже!

- Он тоже твой.

- Ты с ума сошел! Почему - мой?

- Потому что ты - мой друг. Пойду-ка я, с предками посоветуюсь, что с Ванечкой делать. Потом тебе перезвоню.

 36.

А я встал и пошел покурить на балкон. В голове снова сплошной непроглядный туман... Все как-то сразу, все в одну кучу... Стоп! Вспомнил: где-то в сентябре или октябре проходили в школе метод... или способ... Короче, называется "анализ и синтез". Это когда нечто сложное раскладывается на элементарные составляющие, а потом из уже изученных частиц восстанавливается общая картина, но теперь исследователь уже не боится ее сложности, потому что знает по каждой детальке, откуда ноги растут.

Решил попробовать. Взял чистый лист бумаги и ручку. Нарисовал цифру "1", написал "Валька". Потому что все началось с того, что я влюбился в Вальку.

Нет, не так! Парень в парня не влюбляется - если он не "голубой". Это была бы просто дружба. Мужская дружба. Без минетов.

Зачеркнул напсанное. Повторил цифру "1", написал "blue" - почему-то по-английски.

Может, я родился педиком... гомиком... как их там еще называют? Вот смешно: лежит в коляске новорожденный, соску сосет, и при этом он уже педераст. И называется все это генетикой. А может, мой папа был "голубым"? Мама завтра вернется - спрошу. А зачем? Какая разница?

Итак, номер "1": я - "blue". Гомосексуалист. Этот факт можно считать установленным. И уже одно это способно убить маму. А остальных - отвернуть от меня навсегда. Чем древнерусское "изгой" отличается от древнерусского же "изверг"? Тем, что первый сам уходит, а второго выгоняют. Тогда, наверно, лучше быть первым: не ждать, пока выгонят, а уйти самому. Вопрос: куда уйти? Забиться в тамбур, как Ванечка, и уехать, куда глаза глядят? Даже если не в тамбур, а в купе - что это изменит? Разве где-нибудь в другом месте, на самом краю земли, я стану другим?

Нарисовал цифру "2". Написал слово "маньяк". Именно так! Анализировать - так анализировать. Это уже не вопрос ориентации. Ниже пояса вечный стояк, а выше шеи - мысли только об этом. Неужели, кроме секса, в жизни ничего не осталось? Деградирую. "Anywhere... Anytime..." До вокзального сортира докатился, куда ж дальше!?

Цифра "3": проституция. Завязать - не штука, но ведь наследить успел. Пейджер, вот: мальчик по вызову. А вот и милиция... Капитан заходил, с бабушкой разговаривал. Не о погоде ведь! И не ради чая. Бабушка вечером вернется, и я все узнаю. Но что я-то ей скажу? Что ничего не было, что капитан все придумал? Поверит ли?..

И вот еще что: не остановиться мне уже. Во-первых, деньги: успел привыкнуть к тому, что они у меня имеются. Во-вторых, секс: откуда его взять, если не блядствовать? Я ведь маньяк! Смотри цифру "2"...

Идем дальше. Цифра "4". Тарас. Говорит, что любит. Не знаю... не верю! Рисует - и на том спасибо. Но ведь я же - блядь! "Извините, Тарас Георгиевич, схожу, потрахаюсь, канарейку с гонорейкой вам принесу..."

Цифра "5". Америка. Голливуд. Илья. Фотографии. Видео... Где это все, кто сейчас это смотрит? Где гарантия, что в один прекрасный день все это не окажется в школе? Во дворе? В руках у мамы? И что тогда? Изгоем стать - просто не успею!

Цифра "6". Милиция... Гомосексуализм - это гадко, это мерзко - но хоть уголовно не наказуемо. Проституция - наказуема. Совершенно не важно, что мент тогда меня отпустил. Отпустить-то он отпустил, а координаты мои сохранил. И вот теперь - взял и приперся. Если начнет раскручивать, свидетелей допросит - а их, свидетелей этих, вся плешка - то вина моя доказывается в два счета. И - пожалуйте в колонию. Да еще по такой статье! Убьют с первым же отбоем: одеяло на голову, и забьют до смерти. А если почему-то и не убьют, то судимость эта грязная всю жизнь на мне висеть будет, и ни учиться, ни работать никуда не возьмут.

Цифра "7" - счастливое число! - главный вопрос: а ради чего все это?

Вот тут как раз все просто и понятно, и ответ давно известен. Теперь уже не важно, стоила ли игра свеч. Или, как еще говoрят, оправдывала ли цель средства. В конце концов, я пообещал - и выполнил обещание! Но вот ведь как оно повернулось... Выходит, что не спас я его, а - погубил... Ведь ему только шестнадцать было! Может, и не застрелили бы его так вот сразу взрослые дружки? Отлупили бы, еще какое-нибудь наказание придумали... А так - он пошел к ним с деньгами - и не вернулся.

Но я же не знал! Не думал даже! Хотел, как лучше! Какое это теперь имеет значение: знал - не знал, думал - не думал...

Нина! Врет, что ничего не знает. Знает больше, чем говорит. Пусть расскажет, что случилось. А расскажет ли? Будь я на ее месте - рассказал бы? Для нее я - посторонний человек. Ну, будущий родственник - если у них с Володей что-нибудь получится. Про мои отношения с Валькой и про деньги эти дурацкие она, наверняка, не знает. И не узнает - от меня, во всяком случае. И значит, захочет - расскажет. Не захочет... И все равно ничего уже не изменить...

А еще вот Ванечка... Еще одна моя жертва. А чья же еще? Не должен был я тащить его, голого, на балкон. Не должен был поить - он ведь совсем еще ребенок! Не имел права, зная, что Сережка ушел, тоже уйти, оставив его, пьяного, одного в этом развратном сумасшедшем доме. Но страшнее всего, что я лишил человека надежды... Там, в больнице, я обязан был сказать, что заберу его с собой, ну, к себе, что придумаем что-нибудь, что ни в какой детский дом его не отдадут. А я...

А я не мог продолжать! Вышел с сигаретой на балкон. Перечитал свои тезисы - все правильно! Недостаточно сильно, но по сути верно. Самым длинным получился последний пункт. Хотя в нем всего два имени - но это имена тех, кого я убил.

Щелкнул зажигалкой. Сжег бумагу в блюдце-пепельнице, развеял пепел. Мой диагноз... И одновременно обвинительное заключение.

Вернулся в комнату. Достал из-под атласов мира деньги - сто тридцать пять долларов, разложил их красиво на середине стола. Сколько стоит похоронить? Понятия не имею. Кто будет платить за Ванечку? А за меня? У Тараса остались какие-то деньги... Ну и пусть остаются: это ведь он их заработал, а не я.

Подумал: надо позвонить Нине. Расспросить... Вспомнил, что не знаю ее номера. Набрал номер Володи - там никого, длинные гудки. Значит, не судьба... Отключил телефон. Провод положил прямо на аппарат: кто первым придет - заметит и включит.

Взял лист бумаги и ручку, написал: "Я, Алексей Николаевич Апреленко, в здравом уме и твердой памяти..." И все. Никак не мог придумать, что написать дальше. Снова вышел на балкон покурить. Импортные сигареты курятся неприлично быстро, так ничего и не успел придумать. Вернулся на кухню, налил себе остывшего кофе и завис над бумагой в позе роденовского кроманьонца. С час, наверно, просидел, и все бесполезно. Бросил это занятие - зачем, в конце концов, и кому нужно? Что такое исторически значимое я должен был на этом листе оставить? Что-нибудь кому-нибудь завещать - что и кому? Диски да пленки? Да еще новую бежевую куртку... "Кому я должен - всем прощаю". Вот и все мое завещание. Черный юмор. Обойдусь без юмора. И без истерики. Скомкал бумагу и выбросил. Кому и что я могу объяснить, если даже себе не могу? Еще раз вышел на балкон покурить, не торопился возвращаться, но замерз и вернулся. Рано или поздно мама с бабушкой найдут сигареты, узнают, что курю... курил, то есть. Впрочем, какая теперь разница?

Все. Пора делом заняться.

Прежде всего переоделся, как моряк перед боем, во все чистое: белая майка, белые трусы. Подумал - и надел штаны-треники: кому нужен сегодня мой стриптиз? Пустил в ванне воду. Достал из шкафчика и распечатал новое лезвие - из маминых запасов: она ноги подбривает.

Дверь в ванную комнату запирать изнутри не стал. Чтобы потом никому взламывать не пришлось. Ванна наполнилась. Попробовал воду - класс, то, что надо, теплая, не горячая. Закрыл кран до упора. Чтобы потом, когда я уже не смогу ничего следать, вода не перелилась через край на пол.

Залез в ванну, погрузился в воду - здорово! Даже дыхание на миг перехватило. Первый раз в жизни сидел в ванне в одежде. Треники вздулись пузырями, потом опали. Взял с края раковины лезвие. Подумал - и задернул клеенчатую занавеску. Получился полусумрак с голубым оттенком: занавеска синяя. Надо же, ну почему даже сейчас именно голубой цвет! Символично. Так мне и надо...

Пора. А не то вода остынет. Да и вообще - чего тянуть? Лезвие в правую руку, левый локоть прижат к ребрам, ладонь развернута на поверхности воды, на запястье много-много сосудов, синих и фиолетовых. Сейчас я их...

Всегда боялся боли, панически боялся. И даже не так самой боли, как вот этого мгновения ужаса перед тем, как станет больно. Вот и сейчас: полоснул поперек запястья - резко, но не глубоко. Надо было глубже, быстрее бы кровь текла, скорее бы все кончилось. Больно, конечно. Но не очень. На миг защипало в воде и сразу прошло. И боль прошла. Интересно, сколько сосудов я перерезал? Пять? Десять? Сто? Может, еще разок - для верности? Нет, не буду, и так сойдет. Куда торопиться? "Туда" я уже не опоздаю. Вон как кровь хлещет - темная, почти черная, "дурная", как у ведьмы, кровь моя - и сразу разбегается в воде в большое пятно цвета газировки с вишневым вареньем.

Надоело смотреть. Запрокинул голову, затылком уперся в кафель, взглядом в потолок. Потолок облупился, краска хвостиками свисает, пора покрасить. Вообще организовать бы полный ремонт в квартире: потолки побелить, обои переклеить. Сколько уже лет не ремонтировали, все денег лишних нет, а ремонт - это, как ни крути, дорого. Ладно, теперь уж без меня.

Вот бы интересно побывать невидимым на собственных похоронах. Посмотреть, кто как себя поведет. Послушать, о чем говорить будут. О музыке? О футболе? Ну, не обо мне же! Чего обо мне много говорить? Не академик, не лауреат, не "народный" какой-нибудь. Дата рождения, дата смерти, а между ними - ничего. Между ними вся моя жизнь дурацкая, и сказать о ней нечего. Какое, кстати, сегодня число? Восьмое или девятое? Надо точно вспомнить. И запомнить. Хотя бы на оставшиеся двадцать минут - или сколько там осталось...

Курить хочется. Сигареты в ящике стола в моей комнате остались. Теперь уже за ними не сходишь. Эх, скорее бы все кончилось...

Он. Ракурс - со спины. Не оборачивается. Не уходит, но и ко мне не идет. Стоит на Плотине, смотрит на воду, на острова, хотя не может не чувствовать шеей, затылком моего молящего взгляда. Хочу представить себе его обнаженным, представить тело, каждую клеточку которого я люблю до беспамятства. Но он никак не поддается, и образ его быстро бледнеет и растворяется где-то между островами и потолком. Он - не мой. Не для меня. Никогда моим не был и никогда уже не будет. Бог не допустил.

Бог... Скоро я с ним встречусь. Или нет, не встречусь? Он есть или его нет? Для меня это сейчас представляет чисто практический интерес. Если все-таки встречусь, то спрошу, почему не допустил? Но вряд ли он ответит. Вряд ли вообще станет со мной разговаривать. На мне ведь два страшных греха - содомии и самоубийства. Хотя это ведь грехи у христиан. А у древних греков, например, или римлян ни то, ни другое грехом не считалось. Так куда же душа моя попадет: в римский рай или в христианский ад? Какая разница: куда попадет, там и будет, теперь уже ничего не изменишь.

...Показалось или нет? Шум, возня какая-то в коридоре, хлопнула входная дверь... Что это? Распахнулась дверь в ванную комнату, и голос Володи весело пробасил:

- Сидим, значит? Онанируем? А телевизор для вас я один таскать должен? Спасибо, приятеля твоего внизу встретил - добрый человек: сжалился, помог тащить. Вылезай, скажи хоть, куда ставить?

Володя отдернул занавеску. За спиной его маячили рыжие вихры Никиты. Этот-то откуда взялся? Я вскочил. Володя увидел меня - одетого, мокрого, в крови - вытаращил глаза. Та еще картинка, представляю! И тут я стал падать лицом ему на грудь.

Дальше ничего не помню: вырубился.

Пришел в себя на больничной койке. Все вокруг белое, солнце лупит в окно - заходит, наверно. На фоне окна мужской силуэт. Чей - не разобрать.

Попытался приподняться, себя осмотреть. Увидел капельницу слева, рядом с кроватью, левая рука ниже локтя перевязана. На скрип кроватных пружин силуэт обернулся, приблизился... Семенов! Не может быть - и здесь достал! Вот тебе и рай: апостол Петр с ключами да в ментовских погонах.

Семенов присел на край кровати:

- Ну, парень, ты даешь! Зачем же так-то?...

Поправил одеяло. Помолчал.

- Ты ведь это не из-за меня, правда? Ей-Богу, не думал тебя напугать. Я ведь не к тебе, а к Люсе приходил. К маме твоей. Сопоставил - по имени, по адресу - и сообразил: мы же с ней в одном классе учились! В той самой школе - имени Клары Цеткин. Люся была, ну, вроде как первой моей любовью, можно сказать... Потом в армию ушел. Вернулся и почти сразу женился. На другой. Люся тогда уже беременна была. Тобой... А я переехал к родителям жены, так вот судьба и разбросала. И тут вдруг после стольких лет... Я и решил зайти. Бабушка твоя - представляешь! - меня узнала, чаем угостила, о жизни расспрашивала...

Его голос вдруг начал быстро таять, исчезать. Я рухнул назад, на подушку: слабость страшная. И еще легкость. Подумал: может, это потому, что душа успела улететь и не вернулась? Потом уснул - как провалился. Сон без сновидений, черный и глубокий, как колодец. Или как смерть.

© Павел Машков
San Pablo, California
2001-2002

 

 

назад