ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ



 25.

Наутро я проснулся один. Из ванной доносился шум льющейся воды и сквозь него - пение. Тарас пел под душем! Что именно пел - было, конечно, не разобрать.

На стуле рядом с кроватью стояла картонка с эскизом: очередным моим портретом. Я был изображен спящим на боку. Волосы растрепаны по подушке. Одна рука под щекой, другая вытянута поверх одеяла. Когда это он успел?

Шум воды прекратился, пение тоже. Через минуту Тарас вышел, взлохмаченный, в том самом, вчерашнем халате.

- Я разбудил или сам проснулся?

- Не знаю. Сам, наверно.

- Выспался?

- Вроде.

- Я тебе не очень мешал спать?

- Нет. А что?

- А то, что у тебя во сне была эрекция. Это после двух раз подряд! И я не смог отказать себе в удовольствии поцеловать раз-другой. Ты не почувствовал?

- Не-а.

- Эй, смотри, да у тебя и сейчас стоит!

Я посмотрел: действительно стояло.

Тарас завалил меня обратно на кровать, сгреб моего малыша, стал целовать шею, потом опустился к груди, целовал соски по очереди, потом живот, потом снова соски и снова шею. И - дрочил мне. Между поцелуями шептал, что я красив - нет, прекрасен - нет, божественно прекрасен! И дрочил. И целовал. И дрочил. Я - поплыл... Накатила волна, накрыла меня всего, и я кончил. На этот раз не дострелил до его уха, а только залил себе пупок. Он не успокоился, пока не вылизал все это дочиста.

- Вот, - сказал удовлетворенно. - Теперь завтракать. Традиционный омлет. Я все приготовил, а жарить не стал: ждал, когда проснешься. А пока ждал, набросал вот эскиз. Видел? Понравилось?

- Как нарисовано - понравилось. А сам я, почему я должен сам себе нравится?

- Должен, Лешенька. Обязан! Знаешь христианскую заповедь "возлюби ближнего, как самого себя"? А это значит, что прежде, чем выполнить заповедь - а заповеди надо выполнять! - ты обязан возлюбить самого себя. Иначе не удастся возлюбить ближнего.

Я только хмыкнул: он, оказывается, еще и теологией балуется.

Перед работой Тарас завез меня домой. Прежде чем выпустить из машины, сунул мне в карман ключи от мастерской. Сказал:

- В любое время. Когда захочешь.

Дома - на мою удачу - никого не было. Ни с того, ни с сего вдруг захотелось позвонить Вальке. Схватил трубку... и положил на место. Что я ему скажу? Денег, сколько требуется, так и не собрал. А про любовь свою... А ему это нужно? И потом - я ведь только что ему изменил с другим. По сути, впервые изменил. Потому что не ради денег, не ради него, а просто так. Ради самого себя. И это - самая настоящая измена.

В кармане нашарил ключи, которые Тарас дал. Подумал: вот ведь, мужик, взрослый, а доверчив, как ребенок. Ключи за просто так раздает. А у него там полно картин, кто знает, сколько стоят, и мало ли чего еще? Вместе с ключами в кармане было еще что-то. Вытащил - оказалось, это две зеленые двадцатки. Эх, Тарас!..

В школу идти было поздно. Согрел себе чаю. Зазвонил телефон. Снял трубку - Сережка.

- Представляешь, Иван Иваныч нашелся!

- Кто? - не сообразил я.

- Да Ваня, Ванечка!

- Ну!? Где он - у тебя?

- Нет, в больнице.

- Почему?

- Воспаление легких. Причем, тяжелое. Был без сознания. Теперь, вроде, отходит.

- В смысле - отходит?

- Да ну тебя! В смысле, оклемался, жить будет.

- Ты с ним говорил?

- Только что от него. Между прочим, о тебе спрашивал.

- А в какой он больнице?

- В четвертой. В детском отделении.

В вестибюле долго пробивался через женщину в справочном окошке, потом через медсестер в детском отделении: фамилии-то его я не знал! На "мальчика с воспалением легких по имени Ваня" - все пожимали плечами и посылали дальше по бесконечным коридорам.

Но - все-таки нашел!

В маленькой палате Ваня был один. Обрадовался. Даже попытался навстречу мне встать с койки, но не смог, остался сидеть. Выглядел хреново: на круглой прежде физиономии скулы выпирали, цвет лица не бледный даже - серый какой-то. Волосы на лбу слиплись - потел, наверно, температурил.

- Вань, ведь это все из-за меня. Это я тебя на балкон вытащил, ну, и просквозило.

- Не, это уже потом.

- Когда "потом"?

- Потом... ну, после.

- Где ты был все эти дни - с воскресенья?

- Сперва к Сереже домой пошел.

- В смысле? Пешком - через весь город?

- Ну да.

- Почему?

- Я автобусов всех этих, какой куда идет, не знаю. А так, на глаз, вроде, запомнил. И нашел ведь!

Он улыбался во весь рот, гордый собой. Похоже, действительно оклемается.

- Ну, и дальше что?

- Сережи дома не было. И родителей его не было. Я на лестнице сидел, ждал. Там и заснул.

Я вспомнил: точно, Сережка-то ведь двое суток со своим новым увлечением провел и дома не появлялся. И родители его - он рассказывал - куда-то с лыжами уехали.

- А дальше?

- Дальше - что? Ничего. Проснулся - все равно никого нет. Ушел. Сколько же там сидеть? Пошел к театру: думал, его или тебя встретить. Там тоже долго сидел...

- А обратно вернуться, к Генриху с Аркашей? Не помнил дороги?

- Почему? Помнил. Большой серый дом у реки. Не хотел я туда идти.

- И потом что?

- Потом? Не помню точно... Ходил где-то. Сидел. Опять ходил. Голова сильно заболела - прилег...

- Куда прилег?

- Не помню. Очухался уже здесь, на этой вот коечке.

- Как чувствуешь себя? Температура?

- Вроде, есть еще. А какая - не говорят. Уколы колят, аж зад болит. Живот тоже болит: от кашля. А так ничего, вроде.

Он снова широко улыбался.

Открылась дверь, в палату вошла сестричка в белом халатике - совсем еще девчонка, с задорными рыжими хвостиками. Наверно, из медучилища, на практике тут.

- Ванечка, - позвала ласково, нараспев, - укольчик пора делать. Опусти трусики.

Приготовила шприц. Ванечка перестал улыбаться. Пробормотал:

- А через трусы нельзя, что ли?

- Ах-ах, какие мы стеснительные! - так же нараспев ворковала она, набирая через иглу лекарство. - Приятеля своего, небось, не стесняешься, - она кивнула в мою сторону. - А меня и подавно нечего: я и вчера, пока ты спал, тебя колола, и сегодня тоже. Давай, переворачивайся на живот.

Он покорно перевернулся. Она сама стянула вниз резинку трусов и, прицелившись, неумело, неловко как-то врубила иглу. Даже я вздрогнул - как-будто укололи не его, а меня. Ванина попка, маленькая розовая исколотая попочка дернулась и затихла. И вообще, он не издал ни звука. Мужик! Терпеливый...

Процедура-экзекуция закончилась. Сестричка шлепнула Ваню по пояснице, стрельнула в меня глазами, встряхнула косичками и исчезла. Ваня подтянул трусы на место и остался лежать на животе.

- Больно? - спросил я.

- Не в этом дело, - ответил он. - Она же девушка, а я тут с голым задом.

- Чудак, она ведь медсестра! Ей по работе положено твой зад видеть.

- Все равно как-то это...

- А если бы не девушка, а парень?

- Тогда другое дело. Парни и в баню вместе ходят, и вообще...

Во логика! Вопросов на уточнение я, впрочем, задавать не стал: это самое "вообще" мы уже проходили. Задал другой вопрос:

- После больницы, когда выпишут - какие планы? В деревню вернешься?

- Нет, не вернусь. Бабке я в тягость. В городе останусь.

- Где - в городе?

- Не знаю. Сережа утром был, сказал, у него негде. День-другой можно, а так - негде. А у тебя? К тебе нельзя? - Он говорил все это, продолжая лежать на животе, уткнувшись в подушку. - Я спокойный. Ем немного. И по дому все делать могу.

Я молча рассматривал собственные ботинки.

Не дождавшись ответа, Ваня сказал:

- В детский дом я не пойду. Это точно. Я там был всю прошлую зиму. Там бьют. И еще всякое делают... больше не хочу. Ни за что!

Задребезжал мой пейджер. На экране незнакомый номер.

- Вань, я схожу, поищу телефон. Позвоню и вернусь. Ладно?

Отыскал автомат только в вестибюле на первом этаже. Набрал номер.

- Мне кто-то звонил?

- Алексей?

Это был Илья.

- Узнал?

- Узнал.

- Как ты вообще?

- Нормально.

- Слушай... Ты занят? Поговорить надо.

- Ну, если надо...

- Куда подъехать?

Во задача: куда!? Домой ведь не пригласишь. Типа - познакомьтесь, это мой клиент... нет, лучше - спонсор... Хе! На плешку - там не поговоришь. К "Интуристу"? Ну уж нет! Идиотизм: во всем городе негде встретиться!

- Давай у Гоголя, - вспомнил я, наконец, нейтральное место.

- Давай. Через час подъеду. Успеешь?

- Постараюсь.

Коридорами и переходами вернулся в палату к Ване: попрощаться, пообещать обязательно прийти еще. Но Ваня спал. В том же положении, как я его оставил: на животе, уткнувшись в подушку. И дышал, вроде, ровно. Мне осталось только тихо прикрыть за собой дверь.

Стоял - вернее, висел - в полном народу автобусе и думал. О Ване. Будь что будет, сегодня же поговорю с бабушкой! Скорее всего, она ничего не скажет, пока мама не вернется из отпуска. Но так ведь и его не завтра выписывают. А бабушку я как бы начну готовить - чтобы когда до разговора с мамой дело дойдет, бабушка была на моей стороне.

А куда его, Ванечку - это ведь, и правда, не главный вопрос. На диване в коридоре положим, на полу в моей комнате постелим - все лучше, чем на улице. А может, и не на полу... Кровать у меня, правда, далеко не двуспальная, но ведь и мы с ним оба не толстые.

Вспомнил его попку... Отцепил руку от поручня, отвесил сам себе пощечину. Стал вспоминать его глаза. Жалко же пацана! Обязательно поговорю с бабушкой.

 26.

Илья ждал меня. Поздоровались. Помолчали. Я закурил. Мне нечего было ему сказать. Он заговорил первым:

- Наверно, я должен извиниться за вчера?

"Наверно..." "Должен..." Я пожал плечами и промолчал.

- Не сдержался. Не стоило всего этого говорить. Понимаешь, все закрутилось. Деньги вбухал. Фотографии вместе с бизнес-планом в Штаты отправил. Там уже люди работают, контакты ищут. И осталось-то всего ничего: одну сцену отснять. Тогда будет полный материал. "Портфолио." С этим я уже сам поеду и буду раскручивать бизнес. Наш с тобой бизнес! И как только найдется инвестор - а качественное кино больших денег стоит, - я вызываю тебя к себе в Лос-Анджелес. Но серьезному инвестору надо показать тебя в действии, на фотографии он может не клюнуть. Понимаешь? И тут ты - виляешь хвостом и отваливаешь по каким-то своим делам. Ну, я и сорвался... Извини.

- Понимаю, - ответил я. Затянулся в последний раз и затоплат окурок в снег. - Но и вы поймите. У каждого ведь могут быть свои дела, правда? Я в своих не обязан перед вами отчитываться, правда? Обязан только предупредить заранее - ну, так я и предупредил. Честное слово, не хочу скатываться до алкашеского "ты меня уважаешь?", но...

Илья хмыкнул.

- Да, я работаю за деньги. - Я начал распаляться. - Да, мне нужны деньги! А сказать - зачем? Сказать?

- Скажи.

- Я друга спасаю.

- От чего?

- От смерти. Деньги нужны ему, а не мне. Он задолжал. Отдаст - и тогда его не убьют.

Я заткнулся и постарался успокоиться. Ну правда, чего это я так? Ведь не Илья же Вальку убивать собрался.

- Леш, а Леш... - сказал он. - Ты все-таки удивительный парень! Помнишь, я говорил, что в Америке таких поискать надо, помнишь? Так вот: это неправда. Ищи, не ищи - не найдешь. Когда летел сюда, я вспоминал русских ребят, думал о бизнесе... Но знаешь, где-то в глубине души я надеялся встретить такого, как ты.

Он замолчал. Я тоже молчал. Острить не хотелось, а так - что говорить?

- Скажи... - он подыскивал слова, - скажи: ты поехал бы со мной?

- А это реально?

Зачем я это спросил!? "Мамочка, я в Америку уезжаю..." Бред!

- Не знаю. Надеюсь. Надо все хорошенько узнать. Но ты - ты поехал бы?

Я пожал плечами и - промолчал.

- Ладно, - встряхнулся Илья, - к этому мы еще вернемся. - Тон его снова стал бодро-деловым: - А пока что - как насчет завтра утром? Снимем, наконец, сцену с Аркадием. Заплачу сразу за вчера и за завтра.

- А сколько?

Мне уже было все равно, что он обо мне подумает.

- Двести плюс двести. Больше не могу. Но мы с тобой раскрутимся, и будут тысячи. Миллионы!

У меня оставались считанные дни. Будущие миллионы - это из области фантастики. А пока что...

- Хорошо, завтра к десяти подъеду.

 27.

Четверть одиннадцатого утра. Железнодорожная, дом четырнадцать. Кухня. Мы с Аркашей курим. В коридоре и комнатах предсъемочная суета, а тут мы одни. Из только что зачитанного нам сценария знаем, что мне предстоит быть им оттраханным. Причем не просто, а "с любовью" - так сказал Илья. И вот смотрю я на него и думаю: ну мне-то ладно, раком встать, и все дела, а ему? Сможет ли? Но спросить - язык не поворачивается.

- Сколько тебе заплатят за сегодня? - произнес вдруг он.

- Двести, - честно ответил я. - А тебе?

- Нисколько. Может, Генрих подкинет мелочь на карманные расходы.

- Тогда зачем ты все это делаешь?

Я искренне не понимал.

- Генрих попросил. Как я ему откажу? И потом: я никогда не снимался в порно. Интересно ведь!

- Что "интересно"? А если кто-то из твоих увидит? Родители, например?

- Мои родители? Пойдут покупать гей-порно? Ерунда!

А я подумал о своих. Конечно мама с бабушкой и все наши "родные и близкие" за таким товаром не пойдут. И кроме того, это ведь не на Россию, а на Америку снимается. Кто там, в Америке, нас с Аркашей в лицо узнает? И все же...

В дверях появились Илья и Генрих. Илья вручил мне белую импортную клизму.

- Поработай с этой штукой. Теплая вода - и столько, сколько сможешь выдержать. В кадре Аркаша, перед тем как кончить, вынимает свой член и кончает тебе на спину. Надо, чтобы было чисто.

- Ты сможешь поставить сам себе клизму? - спросил Генрих.

- Не знаю. Не пробовал - сам себе...

- Кашенька, давай, помоги, - распорядился он.

Санузел в квартире, к счастью, оказался совмещенным, то есть, унитаз и душ рядом. Без смазки, хоть это всего-навсего клизма, было больно. К концу третьей порции я запросил пощады, но Аркаша тоном знатока велел терпеть до самой последней возможности. И я действительно выдержал еще две. После чего по-быстрому взгромоздился на унитаз. Теперь его присутствие меня просто вырубало. Но и ему, повидимому, зрелище срущего меня удовольствия не доставило.

- Не забудь подмыться, - сказал он и вышел.

Чистюля, блин! Само собой, не забуду.

Дверь, естественно, осталась незапертой. Через полминуты в эту дверь вломилась женщина. Пискнула "ой!" - и отвалила.

У меня было одно желание: просочиться в канализацию, в точности по Стругацким. Вместо этого - сполоснулся, оделся и вышел.

Только ведь застегнулся - пора было расстегиваться: все готово к съемке. Какие пуговицы подобный режим выдержат?

В большой комнате те же самые две камеры нацелились на тот же самый, под гуслями, диван. Те же два оператора, но вот пацана того с ними не было. Вместо него им ассистировала женщина. Не старая еще, примерно, как моя мама. Та самая, которая пыталась прорваться в туалет, когда я там сидел. Может быть, жена одного из них? Может, мама пацана того? Знала ли она, что именно снимать предстоит?

Правильно они сделали, что не взяли пацана на вторую серию. Нравственность молодежи нужно оберегать. Но мне было жаль, что его нет. Пацан симпатичный, и его присутствие меня заводило. То есть, помогало. А теперь вот женщина... Конечно, я далек от дремучих Ванечкиных комплексов. Но все-таки: как при ней, точнее, перед ней я все это проделывать буду?

Генрих устроился в кресле позади камер. Илья прислонился к дверному косяку.

- Начали! Сценарий помните?

Ну, начали - так начали. Помнили в общих чертах... В первом кадре мы с Аркадием сидим на диване. С понтом, разговариваем. Проникаемся как бы взаимным желанием. Это была идея Генриха, они с Ильей вместе над сценарием корпели.

- Поговорите о чем-нибудь, - попросил Илья. - Две-три фразы. И улыбайтесь друг другу! Потом Аркаша снимает свитер...

- О чем говорить? - спросил я, вожделенно глядя в лицо Аркаше: науку "не смотреть в камеру" я уже усвоил.

- О чем угодно. Хоть о погоде.

- Ладно, - сказал я. - Такое вот дело, Аркаш, погода, понимаешь... Жара... Не пора ли тебе свитер снять?

Аркадий почти с ужасом стал ловить взгляд Генриха. Не то разрешения на раздевание, не то защиты от меня просил.

- Стоп! - крикнул Илья - Аркаш, ты что, не помнишь, что я тебе вдалбливал? В помещении никого нет! Ни меня, ни Генриха, ни операторов - только ты и Алеша. И ты Алешу любишь. И хочешь. Не отвлекайся, пожалуйста, только он и ты. Понимаешь?

Аркаша сглотнул слюну.

- Понимаю...

- Тогда дубль второй. Начинайте разговаривать.

Аркадий смотрел теперь на меня. Но не как на любовника, а как плохой стрелок - на мишень.

- Не ссы, Кашенька, - сказал я, продолжая широко улыбаться, - раком встану - не промахнешься.

- Что? - встрепенулся он.

- Проехали, - ответил я. - Так как насчет погоды? В смысле, жары и снимания свитера? По сценарию вроде как ты должен вести процесс, а?

- Какой из меня ведущий? Никогда не был и не буду.

- Это точно, - прокомментировал Генрих из своего кресла.

Аркаша инстинктивно дернулся в его сторону.

- Кончай базар! - зло осадил всех Илья. - Камеры не выключаем. Продолжаем. Лешенька, ну сделай что-нибудь!

Что я мог сделать? Положил ладонь Аркадию на колено и стал двигать ее вверх по ноге. Илья крикнул:

- Руку крупным планом!

Женщина - та, присутствие которой мне так мешало - с маленькой видеокамерой наперевес буквально уткнулась в мою руку на ляжке Аркадии.

- Подержи руку в кадре, - сказал Илья. - Так... А теперь ты, Аркаш, снимай наконец свитер. Медленно снимай. Стягивай через голову. И смотри только на Лешу!

Дальше шло более-менее по сценарию. Мы поцеловались в губы, и я двинулся вниз. Прошелся губами по груди, по животу, и расстегнул ему джинсы. Как и договаривались, трусов на нем не было, и маленькая камера взяла крупным планом Аркашино хозяйство. В этом была задумка начала сюжета: Аркаша раздет, а я - нет еще. Такой как бы контраст. Взял в рот, пососал немного. Его малыш спал сладким сном. Мой, впрочем, тоже.

Дальше он раздел меня. И вот уже мы перед камерами оба голые. И у нас обоих не встает. То, что хорошо для общественных бань, не годится в порнографии.

- Теперь так, - сказал Илья. - Не смотрите на меня, а только слушайте. Аркаша сидит, развалившись, на диване. Ноги раздвинь пошире. Алеша на коленях на полу. И бери в рот.

Заняли позицию. Все бы ничего, но не встает ведь ни у него, ни у меня! А Илья продолжал руководить:

- Хорошо бы крупный план снизу. Аркаша, положи руки ему на голову и сделай счастливое лицо. Леша, а ты работай и ртом, и руками: стимулируй. И его, и себя. И тоже раздвинь ноги, насколько можешь.

Я раздвинул, чуть не потеряв равновесие. Женщина с камерой легла на пол на спину, устроившись между моих коленей. Уперлась объективом в мои яйца. И я должен был раздрачивать себя прямо над ее лицом. А что же делать-то? Я продолжал... Сосал, лизал, снова сосал. Левой рукой лапал Аркашино тело во всех местах, куда мог достать, а правой мучил туда-сюда своего непослушного малыша. Думая только о том, как бы кулаком не задеть женщине этой по лицу. А она делала свое операторское дело и жарко дышала мне в промежность.

И я не выдержал. Не смог так больше!

Оторвался от Аркаши, встал, перешагнул через нее. Прошел, не глядя, мимо Ильи, через коридор на кухню. Там присел на корточки у батареи, закурил.

Думал: что я делаю?.. Что, черт меня побери, я делаю!? Вот умереть бы - прямо сейчас, прямо здесь!..

- Все отлично! - Услышал над собой голос Ильи. - Половина дела сделана.

Непонятно, чему он радовался. Что было "отлично"?

- А как фамилия Генриха? - спросил я со своих "корточек". - Не Выходцев?

- Да. А что?

- Ничего. Я так и думал. Слышал эту фамилию...

- Не мудрено: фамилия известная.

Меня вырубало все! Эти приготовления. Эта дурацкая клизма. Эта экранная псевдолюбовь. Этот созерцающий, нога на ногу, полубог-Генрих, владеющий бедным Аркашей до самых его печенок и при этом неспеша соблазняющий новенького. Эти черные пустые глазки камер. Эта женщина, вынужденная запечатлевать мои самые-самые места...

И я сам. Главное - я сам! Сижу, вот, голый, у ног "продюсера"... Очко готово, вычищено на все метры кишечника - сколько их там есть...

И это - я? Тот самый - я? Который на разных олимпиадах какие-то места занимал? Гордость семьи и школы - под рубрикой "Russian boys"?

- Помимо всего прочего, - вернул меня в реальность Илья, - у тебя отличные актерские данные. Сегодня я окончательно в этом убедился. И пророчу тебе великое будущее. Не забудешь меня и мои пророчества, когда станешь знаменитым?

- Да ну тебя... - улыбнулся я.

Отпустило немного. Полегчало. Илья - он что, тоже удав? Не такой, как Валька, а в положительном, что ли, смысле - но все-таки удав?

- С Аркадией трудно. - Он как бы размышлял вслух, приглашая меня посочувствовать. - Красивый парень, а как актер - никакой. А ведь в кадре обязательно нужны живые лица. Закон жанра. Ладно, попробуем это дело подлечить...

Он извлек откуда-то и откупорил бутылку водки. Достал из шкафчика стаканы. Позвал Генриха с Аркашей.

Они пришли на зов. Аркаша без штанов, но в длинном свитере. Надо же, стеснительный какой! Кого стесняться? Все уже все видели.

- Для завершения сюжета нам нужна эрекция. - Илья разливал водку, получилось всем примерно по полстакана. - Точнее, две эрекции. И поскольку я человек предусмотрительный... - Он извлек из внутреннего кармана полиэтиленовый пакетик, а оттуда нам с Аркашей по две белые таблетки. - Это "экстази". Абсолютно безвредная вещь. Проглотите. Запейте водкой. И подождем, пока и то, и другое всосется в кровь. Обязано сработать!

Проглотили. Выпили. Поболтали ни о чем. Еще налили и выпили. Мне шибануло в голову. Но зато отпустило - все то, что скребло на душе. Так вот почему проституцию все и всегда связывают с алкоголем и наркотиками!

- Сколько за свою жизнь пересмотрел порнографии, а на съемке присутствовать не доводилось, - сказал Генрих. - Ну что, мальчики, покажем класс?

Через четверть часа Аркаша трахал меня раком на диване. У него стоял - и еще как! У меня, впрочем, тоже стоял, по полной программе. Мужики-операторы снимали, баба стояла наготове со своей маленькой камерой. Ее присутствие меня больше не стесняло. Я даже смотрел в ее сторону и думал: мол, сама бы, небось, не возражала, чтобы такой красавчик, как Аркаша, ее оттрахал.

Абсолютно не переигрывая, я закидывал голову, закатывал глаза и подмахивал. И то ли водка, то ли таблетки эти, то ли стимулирующий хуй в моей жопе - а скорее всего, все это вместе, да плюс я еще вовсю дрочил... Короче, подкатило, я закусил губу, застонал. Илья сделал знак, баба ткнулась камерой в мой бегающий кулак. Успела вовремя, я стрельнул спермой на диван.

Аркаша тоже не подкачал: ткнулся в меня еще несколько раз, потом вынул, вздрочнул и кончил мне на спину. Потом прижался яйцами к моей заднице и медленно - так было по сценарию - размазал рукой свою сперму по моей пояснице.

 28.

Когда все закончилось и я вышел на улицу, уже смеркалось. Прислушался сам к себе: возбуждение не проходило. Как там было с собачками академика Павлова: возбуждение, потом торможение? У меня никаким торможением и не пахло.

Домой не хотелось: туда хорошо в состоянии "торможения". Тогда - куда?

Подумал: Тарас. Еще подумал: бефстроганов. В кармане похрустывали четыреста гринов. Никогда таких деньжищ у меня не было!

Зашел в продовольственный. Взял килограмм говядины, пакет муки и две луковицы.

Поехал к Тарасу в мастерскую. На звонок никто не ответил, и я воспользовался ключом. Сейчас бы картины посмотреть! Но они укрыты, и опять ведь темно - значит, снова откладывается...

Первым делом залез под душ. Вот ведь жизнь какая: по два раза в день мыться приходится!

После душа одеваться не стал. Нацепил на голое тело передник. Я его с прошлого раза приметил: висел на гвоздике, такой весь в желтых с черным подсолнухах. Повертелся перед зеркалом. Сзади ничего, кроме хлястика. Спереди по центру передника холмик... Черт побери, что это со мной сегодня: когда надо, не стоит, а когда не надо - пожалуйста!

В таком вот виде я резал мясо, шинковал лук, размешивал "белый соус" - когда в замке заворочали ключом, и дверь открылась. Я как был. с ножом в руке. выглянул в прихожую, Длинноволосый парень от неожиданности шарахнулся назад, захлопнул спиной входную дверь, отрезав себе путь к отступлению. Пробормотал:

- А Тарас дома?

- Нет его. А ты - Андрей? - не столько вспомнил, сколько догадался я.

- Да. А откуда, собственно...

- Тарас рассказывал. Меня Алексеем зовут.

Я протянул, было, ему руку, переложив нож в левую, потом сообразил, что руки-то у меня в муке, стал вытирать о передник, невольно демонстрируя случайному человеку разные части тела, в конце концов уронил нож, нагнулся за ним, отклячив голую задницу... короче, запутался и засмущался. Сказал:

- Извини...

И пошел одеваться. Андрей вошел следом за мной. Наблюдая процесс одевания, спросил:

- Ты кто? Родственник? Живешь здесь?

- Не родственник и здесь не живу. Ужин вот готовлю.

- Домработница, что ли? Приходящая? Да еще со стриптизом?

Похоже, он начинал издеваться. Не выношу, когда обо мне говорят в женском роде.

- Тебе-то какое дело? За часами ведь пришел - вон они, на тумбочке, бери и отваливай! Или еще что-нибудь здесь забыл?

Потемнело в глазах: он ударил меня в лицо, и я оказался на полу. Когда сообразил, что произошло, вскочил и бросился на него. Но был тут же возвращен на пол точно таким же ударом. Драться, в отличие от меня, он умел.

На этот раз я остался сидеть на полу. Потрогал нос, губы - крови, вроде, не было...

Андрей сел на стул в сторонке и на меня не смотрел.

- Что еще он обо мне рассказывал? Говорил, небось, что я его "кинул"? Что ждал меня полгода, даже билет на поезд оплатил. А я такой неблагодарный... Вижу, как он ждал: сразу замену нашел. Слышь, давно это у тебя с ним... отношения?

- Недавно.

- Еще до моего приезда?

- Нет, после. Он действительно ждал тебя - я знаю.

- Ждал... - отозвался Андрей - А дождался и сразу начал жаловаться на бедность и требовать вечной любви. А я ведь - ты пойми! - не за бедностью сюда ехал. Этого у меня и дома хватало. Летом, в сезон, еще подрабатывал как-то, а в остальное время... Вот ехал... думал, хотя бы с деньгами проблем не будет. Хочу на актерский подавать, а для этого приодеться надо, шмоток хороших купить. А он мне бедность с любовью предлагает. Какая любовь? Мне семнадцать, а он - старик!

- Так ты, значит, нашел другого: помоложе и побогаче?

- Нашел, вроде... в поезде познакомились. К нему и ушел. Не навязывался, он сам меня позвал. А там - притон какой-то оказался. День и ночь народ туда-сюда ходит. Пьянка. Наркота. Праздник жизни... День, ну, два выдержать можно. Поначалу даже интересно. А потом... устал, я надоело! А куда идти? На поезд и домой, в Сочи?

Он закурил. Я поднялся с пола, сел рядом с ним и тоже закурил. Я больше не боялся его.

- Слышь, ты того... извини, что я так... - Он говорил, глядя по-прежнему в сторону. - Понимаешь, я не за часами шел. То есть, за ними тоже. Но еще я думал... А место, оказывается, занято. И вот: там не получается и здесь прозевал...

- Место не занято. И я уже говорил, что не живу здесь. Подожди его, поговори с ним. А я пойду.

- Ой, какие мы благородные... - вяло огрызнулся Андрей. - Нет уж, уйду я. - Погасил окурок, поднялся. - Где часы, говоришь?

 29.

Тарас явился примерно через час. Шумно обрадовался моему присутствию. А я за это время успел сварганить макароны, управился с мясом, накрыл стол - он только глазами хлопал.

- Ты даешь, Апрель!

В точности как Валька когда-то...

За ужином я рассказал об Андрее. Без деталей - типа, драки или, там, истории про притон, в котором он очутился. А просто - что заходил, часы забрал, привет передавал. Потом я спросил Тараса:

- Ты хотел бы, чтобы он вернулся?

- Нет! - сразу, не задумываясь, ответил он.

- Почему? Ты ведь его столько ждал...

- Ну, ждал... Я ведь не знал тогда, что на свете существуешь ты.

- А чем я лучше него?

Подумал: а правда - Андрей видный, можно сказать, красивый парень.

- Это не разговор: "лучше", "хуже". Ты - теплый.

- Так и он, вроде, не покойник еще, - сострил я.

Тарас шутки не поддержал.

- Он холодный. Парень как парень... Неплохой, наверно. Но - холодный. Способен думать только о себе. Эгоист высшей пробы. Если ему кто-то и нужен, то для того лишь, чтобы использовать. Я много таких в жизни встречал и поэтому сразу понял... почти сразу. И хорошо, что он ушел. Иначе мы оба мучились бы: он от необходимости быть привязанным, я от невозможности отвязаться. Ничем хорошим это все равно не кончилось бы.

- А со мной?

- С тобой совсем по-другому. Если даже ты уйдешь, я всю жизнь буду помнить тебя с благодарностью.

- Тогда, может, мне и не уходить? Не вообще, конечно, а сегодня, например?

Вместо ответа он поманил меня к себе, обнял за талию, ткнулся носом в живот и молча дышал. От нечего делать я стал шебуршить его волосы. Тогда он расстегнул на мне штаны. Его руки легли на мою задницу, а высвободившийся малыш ткнулся ему прямо в губы.

- Подожди, - отстранился я, - дай хоть домой позвоню.

Путаясь в полуспущенных штанах, добрался до телефона, набрал номер и - долгие гудки. Бабушка, значит, гуляет где-то.

А Тарас пока что, прибрав со стола, пересел на кровать и ждал меня. Не подтягивая штанов, я добрел до раковины, до пепельницы и закурил.

- Терпение мое испытываешь? - простонал он.

- А что ты? Давай, раздевайся пока.

- Не могу при свете...

- Почему? Я ведь могу. Смотри!

Снял мешавшие штаны. Остался в футболке и с малышом наизготовку.

- Ты - другое дело...

- Не понимаю.

- Я не молод, не красив...

- Ты в порядке! - перебил я. - И кстати, я тебя при свете голым еще ни разу не видел. Это несправедливо.

Что произошло? Он послушался и начал раздеваться... Он что - тоже кролик? Но тогда выходит - я удав? Приехали! А он, кстати, очень неплохо выглядел. Нормальное мужское тело. И чего человек ломается?

Мне вдруг захотелось подольше побыть в роли удава.

- Мужчина, - пропищал я высоким "пидовским" голоском, - вы меня возбуждаете. Будьте любезны, повернитесь и встаньте раком.

- Апрель, что с тобой сегодня?

Но ведь снова послушался! Залез на постель, встал на четвереньки. Попросил:

- Свет погаси, наконец.

- Перебьешься! - отрезал я. - Видеть хочу.

Я решил, что обязан помочь ему переломить эти его комплексы. Он - в порядке. В порядке! И должен об этом знать. Если его всякие там, типа Андрея, "кидают" - что с того? Это не его, а их проблема.

И было еще одно... После утреннего мероприятия, когда секс был работой, причем неприятной, мне хотелось чего-то обычного, человеческого, когда нас только двое, и один другого не стесняется.

Входил я в него с трудом: даже со смазкой шло туго, а я не хотел делать больно. То ли его давно не трахали, то ли он вообще не по этой части... А мне нравилось наблюдать сверху за своим малышом, медленно погружавшимся в это маленькое розовое отверстие.

- Можно, я кончу в тебя?

- Можно, - прошептал он.

Войдя в него до конца, я стал двигаться быстрее, сильными толчками. Не знаю было ли ему больно, он терпел и даже не стонал, а мычал носом. Я подумал: вынуть в последний момент и кончить ему на спину - как Аркаша мне, - но не успел и слил все внутрь. И хорошо: мы ведь не кино снимаем, а так, вроде, как-то более естественно, что ли... Если это вообще можно назвать естественным: ебать мужчину в зад.

Проснулся среди ночи. Тарас спал. Мой малыш упирался ему в спину, и - мне опять хотелось! Что это со мной? Неужели таблетки те еще действуют?

Поворочался без толку. Поднялся. Постоял у окна, покурил. Вернулся, нагнулся к его уху, прошептал:

- Я еще хочу. Можно?

Он не ответил. Почмокал губами и повернулся на живот. Я расценил это как разрешение. Нашарил на полу возле кровати флакон со смазкой, пристроился между его ног... Трахал долго. Он не шевелился: не помогал и не мешал. В темноте легче, чем на свету, вызывать образы. Попробовал вызвать образ Вальки... Нет, нельзя! Не имею права! Быть с одним и думать о другом - это измена обоим. Опустил глаза: вот они - затылок, шея, спина, поясница... Все это мое. Зачем мне сейчас Валька?

Я остановился и поцеловал - сверху вниз - затылок, шею, спину. Обнял его за плечи. Прижался щекой к лопатке. И - сразу кончил. Даже не ожидал, что так сразу кончу.

А он промычал что-то, снова почмокал губами и, похоже, так и не проснулся. Я отвалился, как насосавшаяся пиявка, и долго лежал на спине, глядя в невидимый в темноте потолок.

Рядом спал человек. Взрослый человек. Проживший жизнь и, вероятно, не самую легкую. Он - хороший художник. Это я знаю только по зарисовкам меня, картин его я так и не видел. Что еще я знаю о нем? Что когда-то давно он был женат. При разводе оставил бывшей жене квартиру, и с тех пор обитает здесь, в своей студии. Интересно, есть ли у него - у них, то есть - дети? Если есть, то наверняка они старше меня. Придут утром навестить папу, а тут я - голяком в его постели. Типа, здрасьте!

Мне вдруг захотелось встать и уйти. Сейчас же! И я встал и ушел. Тихо оделся, тихо прикрыл за собой дверь.

Такси не было, пришлось довериться "частнику".

Пробрался в свою комнату, нырнул в свою - свою! - постель. И отрубился. Последней мыслью, помню, было - что так и не поговорил с бабушкой о Ване.

 30.

Проснулся от стука входной двери: бабушка отправилась куда-то с утра пораньше. Подумал: хорошо, что вернулся домой - она наверняка заметила мои ботинки в коридоре, значит, знает, что я дома, и не будет волноваться.

Сходил в уборную, вернулся в постель, укрылся с головой. Болело все! Ну, положим, не так, чтоб болело, а - ныло. Все мышцы, какие только есть. Усталость была страшная. Шевелиться не хотелось. Вот уже и спать не мог, и подняться сил не было. Что это - таблетки те вчерашние?

Зазвонил телефон. Пришлось выползти в коридор. Это был Сережка.

- Хочешь новость? Ваня исчез.

- В смысле?

- Из больницы. Сбежал. Мне только что оттуда позвонили. У них в деле мои координаты. Он ведь никаких других не знает.

- Значит, он к тебе и придет. Куда же еще? Ты можешь побыть дома?

- Конечно, побуду. А ты думаешь, он придет?

- Мне он сказал, что в деревню не вернется ни в коем случае. А тут, в городе, ему податься некуда, кроме как к тебе.

- Ладно, буду сидеть, ждать.

- Позвони, когда объявится.

Покурил на балконе: у меня там под велосипедом блюдечко-пепельница есть.

Ваня убежал... Куда бы его из больницы выписали? В детдом, куда же еще! А он туда не хотел. Почему? Почему ему там так плохо было? Потому что били? Насиловали? Он ведь и от Генриха из-за этого ушел: не любит, когда без спросу...

Вот так и живем - мы, благополучные, в двух шагах от трагедий - и изо всех сил стараемся их не замечать. Нам так проще. Но всего два шага ведь...

А вдруг не придет он к Сережке - где тогда его искать?

Докурил, прошел на кухню, подогрел кофе - снова звонок. Снял трубку - мама!

Она только что спустилась с Машука, с горной турбазы вниз, в город Пятигорск и пребывала в полном восторге.

- Лешик, это потрясающе! - кричала она, будучи уверена, что слышимость должна быть плохой. - Снег и солнце! Я даже загорела. Люди действительно загорают. На снегу - представляешь! Одни на лыжах катаются, другие рядом загорают. А я же не знала! Купальник с собой не взяла, пришлось здесь покупать. Заодно и тебе на лето плавочки купила: синие с серой полоской, тебе понравятся. Если бы каникулы, я тебя непременно взяла бы с собой. Но в следующий раз - обещаю: вдвоем, ты и я. Еще не забыл, как стоять на лыжах?

- Не забыл, вроде... Ловлю на слове: в следующий раз вместе. А ты на лыжах каталась?

- Вот еще! Загорала и пила коктейли. Да, слушай, Лешик, у меня послезавтра утром поезд, в понедельник приезжаю. Встречать не надо: обещали подвезти до дома. И вот еще что: я тебе на день рождения настоящую горскую шапку купила. Из войлока. Велосипед твой выбросим, ослика на балконе заведем. Будешь в этой шапке на нем в школу ездить.

Мама, как всегда, неподражаема. Шапка - это ладно. Осла бы с собой не привезла.

Хотел я спросить ее - мол, горы, солнце, коктейли - а как ей с этим, с ее новым увлечением? Но не стал. Приедет - расскажет. Если захочет.

Она ведь красивая, мама моя. Не только я так считаю - все говорят. И вот несправедливость: никак не найдет себе, ну, не мужа даже, хотя бы кого-то, чтобы по-серьезному. В детстве я этого очень боялся - что найдет, что приведет чужого мужика - мне на голову. Ревновал ее страшно. А теперь думаю: пусть уж найдет. Я переживу. Лишь бы ей хорошо было.

Зазвенел пейджер. Номер высветился незнакомый. С чашкой недопитого кофе снова поплелся к телефону. На том конце трубку снял Илья. Похоже, он летал по городу, как буревестник: ни разу еще не позвонил мне с одного и того же телефона.

- Ты меня слышишь? Я в гостях, громко говорить не могу. Завтра рано утром мой самолет. Сейчас у друзей, они мне "отходную" устраивают. А ты где - дома?

- Дома.

- В школу, значит, не пошел? Как себя чувствуешь? Как настроение?

- Нормально. Устал только...

- Но ты и поработал, что надо! Я с Генрихом только что говорил. Он музицирует с каким-то новым юным дарованием. Сказал, что Аркаша все время спит без задних ног. Тебе бы сейчас таблеточку, ту самую - усталость бы как рукой сняло.

- Ну да! Это знаешь, как называется? Наркотическая зависимость. Когда без таблеточки уже никак.

- Тоже мне, наркоман нашелся. "Экстази" безвредно. Энергии придает, и только. А я вот вспоминаю вчерашний день и думаю: хоть с таблетками, хоть без - смог бы я, как ты, на съемочной площадке?..

- А ты попробуй. У тебя для это все имеется - почему не попробовать?

- С тобой в паре? - Он весело подначивал.

- Можно и со мной. Только не сегодня. Сегодня я отсыпаюсь.

- Значит, придется отложить до следующего раза. До Америки.

Он оторвался от трубки, сказал в сторону, что, мол, сейчас закончит разговор и придет. Похоже, что там, где он находился, действительно разворачивалась вечеринка.

- Слушай, Леша, я быстро. Всю ночь монтировали. Везу готовый материал: оба сюжета плюс негативы фотографий. Постараюсь раскрутиться. Дай мне месяца три-четыре. До лета.

- Бери, пожалуйста. Я, вроде, не спешу.

- Зато я спешу. Если бы мог сейчас забрать тебя с собой... но это невозможно. Понимаешь?

- Понимаю.

- Зато я придумал, по какой статье тебя вытащить в Штаты. Как иностранного актера. Приглашение на съемки. А там - или еще один контракт, или... Короче, придумаем, как тебя оставить. Дай мне номер домашнего телефона.

- Зачем? Пейджер же есть.

- Пейджеры теряются, их отключают за неуплату, наконец, воруют. Чего ты боишься?

- Ну, не знаю... как-то...

Я давно для себя решил: не подставляться, не рисковать, не давать никаких своих координат клиентам. Но тут, вроде, как бы особый случай...

- Ладно, не мучайся, - сказал Илья. - У меня твой номер уже есть.

- В смысле - как это?

- Очень просто: у ребят, где я сейчас нахожусь, аппарат с определителем номера - показывает, откуда звонят.

- Бля! - вырвалось у меня. - Один-ноль в твою пользу.

- Нет, это в твою пользу: нам с тобой нельзя потеряться. Обещаю зря не доставать, но если по делу надо будет, то позвоню. Да, вот еще что: если кто-нибудь из моих тамошних знакомых сюда поедет - не возражаешь, если я твой номер дам? Не домашний, конечно. Только пейджер. Ну, там, город показать, компанию составить... - Теперь он окончательно перешел на шепот, наверно, хозяева торопили. - Все, пора мне. Ты продержись тут. До лета. И - береги себя!

Почему-то вымотал меня этот разговор. Окончательно вымотал. Я допил в один глоток остывший кофе. А он, Илья, энергичный весь такой - то в любовники зовет, то будущих клентов мне организует...

Хотелось курить и спать. Вышел на балкон, закурил - снова пейджер. И снова номер незнакомый. Что они все сегодня - сговорились, что ли? Решил не спешить и нормально докурить.

Итак, номер домашний высвечивается... А дальше, при желании, все остальное узнать можно: имя, адрес... Пейджер, следовательно, не спасает. Мобильник, что ли, покупать? А зачем? Я же прекращаю со всем этим! Сколько Вальке дней осталось - до конца отпущенного ему срока? Два? Три? Тысячу я так и не наскреб... А сколько?

Вернулся в комнату. В ящике под атласами мира деньги лежали вперемешку с фотографиями. Классическое вещественное доказательство! Достал деньги, пересчитал: семьсот тридцать пять долларов. Что ж, оставалось надеяться, что и Валька не сидел весь этот месяц сложа руки и тоже сколько-то раздобыл.

Сложил деньги в пачку, стянул резинкой, спятал на место. Вынул фотографии, просмотрел... определенно надо подкачаться. Убрал на место. Закрыл ящик. Спать?..

Нет, надо ведь перезвонить по номеру на пейджере. Кто бы это мог быть?

- Здравствуйте. Мне кто-то только что звонил...

- Здравствуйте, здравствуйте. Не "кто-то" и не "только что", а полчаса назад.

Это был голос Тараса.

- Ты с какого номера звонишь? Где ты?

- На работе. Уроки закончились. Тебе позвонил и сижу, жду звонка. А ты где?

- Дома.

- Почему так долго не перезванивал?

- Телефон был занят: бабушка разговаривала.

Что это со мной? Лихо эдак врать научился! До сих пор отвечал в таких случаях что-то вроде "ну, так..." - и все. А тут взял - и соврал. Зверею...

- Ты на меня обиделся?

- Я? За что?

- Не знаю. Вроде, не за что. А ушел...

- Ну, это я так... Нет, не обиделся, что ты!

- А я все время о тебе думаю...

- Да ну! Там, в твоей школе, что - пацанов других нет? Такого учителя они все обожать должны!

- Апрель, то, что ты сейчас делаешь, в мои годы называлось "проверкой на вшивость". Пацаны есть. Дальше что?

- Ну, один мой знакомый музыкант, например, учеников домой приглашает...

- И?

- И так далее... Непонятно, что ли?

- Понятно. Извини, не практикую. А вот тебя пригласил бы. В качестве ученика - или в любом качестве. Как насчет сегодня? У меня, между прочим, сюрприз для тебя имеется.

- Что за сюрприз?

- Не скажу, пока не увидимся. Приедешь? Или мне за тобой заехать?

- Сегодня не получится. Может, завтра?

- Завтра суббота: я выходной. Хорошо. Приезжай в любое время. Чем раньше, тем лучше.

- А сюрприз не испортится? Ты его на всякий случай в холодильник убери.

- Не испортится. - Тарас посмеялся, потом сказал серьезно: - Знаешь, я уже успел соскучиться.

Вместо ответа я сказал:

- Запиши мой домашний телефон. На всякий случай...

Наконец я добрался до постели. Но уснул не сразу: ворочался, долго искал удобное положение. Думал: раз уж номер все равно так легко вычисляется, то я правильно сделал, что дал свой телефон Тарасу. Если не ему в первую очередь - то кому же?

Когда проснулся, надо мной сидела бабушка.

- Утром уходила - ты спал. К вечеру вернулась - ты спишь. Что, думаю, такое? Надо проверить, дышит ли Лешик. Укатали нашего сивку крутые горки. Что, кстати, за горки такие?

Вопрос ее я проигнорировал.

- Мама звонила. Из Пятигорска.

- Что сказала?

- Что все в порядке. В понедельник дома будет. От вокзала ее довезут.

- Слава Богу, что довезут. Не хватало еще тебе из-за этого школу пропускать. Да, пока ты спал, было три звонка. Валентин звонил. Потом Никита. Потом Сережа. Кстати, Валентин, похоже, не знает слова "пожалуйста".

- Что-нибудь просили передать? - Последнее замечание ее я опять проигнорировал.

- Нет, ничего. - Бабушка встала: - Пойду, займусь ужином.

Я проснулся окончательно. Сел на кровати.

Валька звонил! Наверняка что-то случилось. Позвонить просто так, вспомнив о моем существовании - нет, это навряд ли. Но главное - позвонил ведь! Значит, жив. Значит, я не просчитался с днями.

Пошел к телефону. Набрал его номер. Пусто: никто не снял трубку. Может, он вообще не из дому звонил. Ни пейджера, ни мобильника у него нет - остается только ждать, что позвонит еще раз.

Набрал номер Сережки. Подошла его мама, сказала, что он недавно ушел и обещал к вечеру вернуться.

Я подумал: как это вдруг получилось, что я - ни с того, ни с сего - оказался втянутым в проблемы стольких людей? И что интересно: проблемы их стали моими проблемами.

Никите звонить было некуда. Номера его общаги я не знал. А и знал бы - кто там станет бегать по этажам, звать его к телефону?

Заглянул на кухню:

- Ба, я в ванну залезу, ладно?

Бабушка лепила котлеты.

- Залезай. Не утони только. Хотя после твоих занятий в бассейне - в ванне не утонешь. Постарайся недолго: Вовчик обещал зайти, ужинать будем.

Вовчик - это Володя: мой дядя, мамин младший брат.

Набрал в ванну горячей воды. Уселся в нее - класс, люблю горячие ванны! Времени только никогда не хватает, все душ да душ - да побыстрее. Запустил магнитофон: "Пинк Флойд". Погрузился в воду до подбородка. И - поплыл...

Подумал о Вальке: зачем все-таки он звонил? Может опасность миновала - каким-нибудь чудесным образом, - и он хотел меня этой новостью порадовать? А все-таки я сделал ради него все, что мог!

Мне представилось лето. И наша Плотина: пруд с пляжем, лодками и островами. И Валька. Он лежит рядом - загорелый, в узких плавках, весь в песке, как шницель в сухарях - и, глядя мне в глаза, говорит глупость за глупостью. Что соскучился по мне. Что любит меня. Что хотел бы меня обнять, но кругом люди. И предлагает: а давай возьмем лодку и поплывем на острова!

Тут в ванную ворвался Володя. Из-за музыки я не слышал, как он пришел, а дверь по привычке оставил незапертой: зачем запирать, если бабушка знает, что я здесь, и ни за что без стука не войдет? Но Володя - не бабушка, хоть и ее сын. Он пофигист. Я по-быстрому перевернулся спиной кверху, но он успел заметить.

- Онанизм, - сказал он, - самый приятный из всех известных "измов". Плюс самый популярный: по статистике, этим занимается девяносто пять процентов подростков. Так что - продолжай на здоровье. Я только руки помою и уйду. А ты все-таки побыстрее: котлеты остынут.

Вместе с видениями Вальки, пляжа и островов у меня пропала охота "продолжать". Так что к котлетам я успел.

- У меня две новости, - говорил Володя за ужином, - и обе печальные. Первая: я влюбился. И вторая: нашел для вас, как и обещал, хороший телевизор за бесплатно.

- Готова опечалиться, - сказала бабушка, - если объяснишь, что в твоих новостях печального?

- Пожалуйста. Телевизор японский, сделан на американский рынок, а у них другие стандарты. Значит, без трансформатора работать не будет. Торжественно клянусь завтра же заняться добыванием трансформатора.

Бабушка отложила вилку.

- Как говаривал старик Хоттабыч, мир с ними обоими. И с телевизором, и с трансформатором. Ты что-то о второй печали говорил...

- Ну, встретил девушку...

- Так. И что в этом печального?

- Она - дочка моего директора.

- Служебный роман, значит? Бывает. Думаешь, директор тебя уволит?

- Он пока не знает.

- Тогда в чем проблема? Не пойму я тебя, Вовчик.

- В том, что она моложе меня.

- И что?

- Намного. На десять лет.

Приподнятая было вилка оказалась вновь отложенной.

- Ты хочешь сказать, что ей шестнадцать?

- Да.

- Но Вовчик - это ведь статья!

- Мама, успокойся, мы с ней просто дружим.

Бабушка вспомнила про вилку. Взяла ее в руку, повертела... И так и не сообразив, что с ней делать, положила на место.

- Видишь ли, сынок... Десять лет - это, в принципе, хорошая разница в возрасте между мужчиной и женщиной. И все же... Ты, значит, будешь ждать?

- Ждать - чего?

- Вот только без пошлостей, пожалуйста! Если у вас это не серьезно, лучше сейчас все прекратить. Помимо того, что это аморально, это, повторяю, статья.

За столом повисло молчание.

- Ба, - сказал я, - не дави. В шестнадцать лет у девушек средней полосы России вторичные половые признаки, как правило, уже имеют место быть.

- Трепло начитанное, - ответила на это бабушка, - отличается от трепла не начитанного тем, что с последним легче бороться. - И к Володе: - Как хоть ее зовут?

- Нина.

- Хорошее имя...

И тут я ни с того ни с сего брякнул:

- У Вальки, моего школьного приятеля, тоже была девушка, Ниной звали.

Почему я это сказал? Кому из присутствовавших было дело до моего приятеля и его девушки? А просто я весь вечер думал о Вальке, вот и вырвалось.

- Как фамилия этого твоего Вальки? - вдруг спросил Володя.

- Орловский. А что?

- Точно! Все точно! - Володля хлопнул ладонью по столу. - Нина мне рассказывала: они действительно встречались. И как он, этот Валька? Что ты можешь о нем сказать?

О, я мог бы много о нем сказать...

- Да ничего, парень как парень.

- А я так понял, что он из Нины хорошенечко крови попил. Она не очень говорит на эту тему, но я чувствую. Эх, набил бы я ему морду! Где он живет - знаешь?

- Вовчик, прекрати! - вмешалась бабушка. - Не говори ему ничего, Лешик, даже если знаешь. Ну, встречались, ну, попил, а может, и не попил. Это все в прошлом. Зато впереди у этой девушки светлое будущее. Это я о тебе, Вовчик. Пригласи хоть познакомиться.

Зазвонил в коридоре телефон, и я сорвался с места. На ходу подумал, что если это Валька, не свести ли их с Володей прямо сейчас по телефону? Бывший и нынешний - это было бы круто!

Поднял трубку: нет, не Валька. Это был Никита.

- А я утром был у Выходцева дома.

- И как?

- Скажи, ты что-то про него знаешь ведь, правда? Что-то знаешь, а мне не говоришь? Сказал только, чтобы я не ходил, а почему - не сказал!

- Ну, что я такого знаю... Просто мы с ним знакомы.

- Так расскажи!

Никита почти кричал.

- Да что рассказывать-то? Спрашивай. Я, если знаю, отвечу.

- По телефону спрашивать не могу: я ведь из общежития звоню.

- Я тоже дома не один.

- А завтра ты свободен - прямо с утра? Давай встретимся?

Я вспомнил, что обещал Тарасу заехать к нему. Впрочем, он говорил, что можно в любое время.

- Давай. К одиннадцати подъеду к тебе на Чайковского.

- К одиннадцати? А пораньше не можешь?

- Ники, ты чего, суббота ведь! Давай хоть выспимся.

До кухни я дойти не успел: снова звонок. На этот раз Сережка.

- Я только что из больницы. Пытался что-то выяснить - бесполезно. Смена другая: дежурный врач, медсестры. У них в журнале записано, что - исчез. Сбежал. Испарился. Смотри, что получается: оттуда ушел, сюда не пришел. Из пункта "А" вышел поезд, все думали, что он вот-вот придет в пункт "В", а он взял и не пришел. Вопрос: куда он делся?

- А у Генриха его не может быть?

- Звонил. Нет его там. Аркадия вся в слезах, но по другому поводу.

- Кто-нибудь еще в городе у него может быть?

- Не знаю... Не думаю...

- Значит, придет. Замерзнет и придет. Ему после воспаления легких только замерзнуть не хватало - для полного счастья. Или в больницу вернется долечиваться. А может, в милицию заявить?

- Так это, наверно, из больницы должны заявить. Кто я ему?

- Тогда, значит, ждем... Сереж, если что-то узнаешь, позвони сразу. Даже ночью!

 

 

назад  продолжение