ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ



 20.

Проснулся наутро в прекрасном настроении. Выспался, и ничего нигде не болело. Ну, шишка на затылке немножко.. Посмотрел на часы: если очень быстро собраться, в школу еще можно было успеть. Подумал - а ну ее, школу! За девять лет ни разу не прогулял. Ни разу! Кроме как по болезни и всегда со справкой из поликлиники. Да еще вот недавно - после той "би стори", но тогда я себя действительно полной развалиной чувствовал. Так что посещаемость - примерная до неприличия! Решил: не пойду.

Тарас спал на диване на боку, накрывшись пледом. Тихо спал, без храпа. Мне вспомнился вчерашний вечер... Душ! Срочно!

Вытерся. Посмотрел на себя в зеркало: глаза красные, а так, в целом, вроде, ничего. Обмотался полотенцем вернулся в комнату, в кровать, устроился на животе, подперев подбородок кулаками, и стал гипнотизировать спавшего Тараса.

И - сработало! Он зашевелился, заворочался, опустил ноги на пол, потряс головой, открыл глаза, посмотрел на меня... и замер.

Забыл, что ли, откуда я взялся?

Я представил себе: просыпаюсь у себя дома, а на моей кровати лежит полуголый человек и на меня пялится. А если я при этом еще и с похмелья...

Моргая глазами, Тарас забормотал:

- Вот оно... Вот почему...

Хлопнул себя по колену.

- Этот взгляд! Я не мог его забыть. Но и вспомнить тоже никак не мог. Не шевелись!

Он отбросил плед и рванул в мастерскую. Через секунду вернулся с белым картоном и карандашами. Сел на диван, на прежнее место, нога на ногу, картон на колене, снова крикнул:

- Не шевелись!

И начал чиркать карандашом по картону. Чиркал и чиркал - а я лежал, как лежал, и смотрел на него, как смотрел.

Скоро мне стало скучно.

- А где можно покурить?

Думал, он выставит меня за дверь на лестницу - прямо так, в полотенце. Но он засуетился:

- Сейчас пепельницу принесу. Только, пожалуйста, не шевелись! Где у тебя сигареты?

- В куртке, в левом кармане.

Он принес пепельницу, сунул мне в зубы сигарету, щелкнул зажигалкой и вернулся на диван. Посмотрел пристально и сказал:

- Так даже лучше.

И стал снова чиркать.

Когда я докурил и загасил окурок, он как раз закончил.

- Все, - сказал. - Хочешь посмотреть?

Я подошел и заглянул ему через плечо.

- Это только эскиз, - сказал он, как бы прося извинения. - Я над ним еще буду работать.

На картонке я увидел голову взъерошенного пацана. И Взгляд. Тарас поймал его. Но с таким Взглядом не клиентов снимать, а милостыню просить. И ведь подадут! Я бы подал. Так может, переквалифицироваться? В церковные нищие?

Тарас посмотрел на часы.

- Четверть одиннадцатого. Мне на уроки надо. Я ведь не Глазунов, приходится подрабатывать. Куда тебя подбросить?

Куда... Пока в школе идут уроки - не домой ведь! Значит, на плешку - куда же еще?

- На Пушкинскую. Если вам по пути.

 21.

Понедельник, одиннадцать утра, плешка. Безлюдно - в смысле, тусовка отсутствует. Мороз и солнце. День чудесный. Купил в киоске сигарет. Подумал, не позвонить ли Сережке, но сообразил, что он в это время наверняка в своем универе. Куда податься? К "Интуристу" раз и навсегда нельзя. На вокзал - после вчерашнего не хотелось. В бассейн поехать - так ни плавок, ни полотенца с собой нет. Бары - даже если бы знал, где находятся - это не сейчас, а для ночной охоты. Скучно...

Рядом возник человек, поздоровался со мной. Я пригляделся - вроде где-то когда-то встречались. Никак не мог вспомнить, где и когда. Он помог: сказал, что мы познакомились на этом самом месте несколько дней назад. Я действительно вспомнил - по очкам. Больше ничего, ну, ничегошеньки запоминающегося в нем не было. Он спросил, не возражал бы я повторить. За ту же сумму. Я не возражал. Даже вспомнил, что именно делал ему в прошлый раз. Спросил, есть ли у него с собой смазка, и мы отправились все в тот же подъезд.

По окончании "сеанса" вернулись в яркий морозный полдень. Щурясь от солнца, он на листке блокнота написал номер своего телефона. Спросил, как бы я отнесся к идее уехать на несколько дней вдвоем куда-нибудь в другой город - погулять, развлечься? Я ответил, что учусь, но через месяц, в конце марта, у меня неделя каникул, и обещал позвонить.

Под колоннами театра расстались. Я взглянул на листок, там было имя: Саша. Я про себя усмехнулся: ну, в пятнадцать лет я - Леша, а ему ведь сороковник, как минимум, и все еще не Александр, а Саша. Подумал, а зачем мне все это: имя и этот номер? Ведь через неделю все закончится. Выбросить листок? Не выбросил. Сложил и спрятал во внутренний карман.

Сзади в ухо крикнули "бу!". Вздрогнул. Обернулся. Сережка! Обнялись. Я подумал - как бы там ни было, а объятия на плешке - это не просто голубизна, а еще и с вызовом. То есть, вызывающая голубизна.

- Ты куда исчез? - спросил я. - Вчера звонил тебе, дома никого не было.

- Родители уехали на выходные с лыжами к кому-то из друзей на дачу. А я дома с субботы не появлялся.

- Мне Кашенька сказал, что ты отвалил оттуда не один. С тех пор, значит, в бегах?

- Именно! Не знаю, заметил ли ты этого парня. Он пришел попозже, как раз когда действие разворачивалось. А ты в это время на кухне совокупляться изволил.

Я просто тащился от его речевых оборотиков!

- Так вот, - продолжал Сережка, - он, значит, как Цезарь: пришел, увидел, охуел. Он ведь такой же бычок стеснительный, как ты... ну, каким ты был еще совсем недавно. Забился он в угол, оргию наблюдает. Уйти не может, присоединиться тоже не может, в штанах бугорок, глаза круглые. Тут я его тепленьким и взял. Пива приволок, он не отказался. Познакомились. Разговорились. Он сказал, что не понимает, как это так можно, когда все одновременно со всеми. Я поддержал - в том смысле, что, мол, тоже предпочитаю тет-а-тет. Тогда он предложил поехать к нему. Вот я и сорвался. Даже с тобой не попрощался: тебя рядом не было, а идти искать - а вдруг его кто-то другой за это время снимет? Помнишь классику советского кино: "Куй железо не отходя от кассы"? Вот. Час назад только расстались. Ему на работу надо было, а мне в универ, вроде, поздно. И вот я здесь. И - о, счастье - ты тоже!

Мы закурили.

- Он тебе нравится? - спросил я.

Во мне шевельнулось нечто подозрительно похожее на ревность. Я даже удивился.

- Знаешь, - задумчиво сказал Сережка, - он чем-то похож на тебя. Не внешне, а внутренне. Характером. Какой-то он... искренний, что ли... Как ты.

- Как прикажете понимать? Как комплимент? И кому: ему или мне?

- Что ж, самоирония не есть смертный грех... Эй, Леш, слушай! - Он полез за пазуху, вынул лист бумаги. - Слушай, я сегодня утром написал.

- Опять матерное?

- Не-ет. На сей раз серьезное. И короткое. Сначала эпиграф:



Это, может быть, сонет,
Но пожалуй, что и нет...

А теперь собственно произведение:



Вот - феномен мужского члена.
Того, который до колена -
но это если он висит.

А ты возьми да пососи!
Ты пососи, ты не побрезгуй.
Не будь ты матерью Терезой!
Как говорится на Руси:
не рассуждай, а пососи.

И он во рту твоем оттает
и вознесется до пупа!..

Который век не зарастает
к нему народная тропа.

- Блеск! - Мне действительно понравилось. - Сережка, ты - гений!

- Я знаю, - сделав "лицо", ответил он.

Мы долго шлялись по городу. Заходили в какие-то кафетерии - ради погреться - и шли дальше. Болтали обо всем на свете. Я рассказывал ему самое-самое сокровенное, он отвечал мне тем же. Он был потрясающим собеседником!

Когда расставались, я внезапно вспомнил - и спросил:

- Где Ваня? У тебя?

- Нет. Меня же дома двое суток не было. Родителей тоже. А ключей у него нет.

- Так где же он?

- Хм-м... Вернусь домой и сразу позвоню Генриетте с Аркадией. Он ведь у них остался, да?

- Да. Когда я уходил, он был еще там.

В алкогольно-сексуальные детали мне вдаваться не хотелось.

Вечером позвонил Никита. Спросил, будет ли у меня завтра свободное время? Я ответил что - да, вроде, будет. Он сказал, что в шесть у него репетиция, а с четырех до шести он свободен. Договорились на четыре у входа в консерваторию.

Перед сном решил пересчитать свои накопления. Триста пятьдесят долларов. Неплохо - всего за три недели да безо всякой раскрутки. Прожиточный минимум таким образом обеспечить можно. Но ведь нужна-то тысяча!

Придет ли завтра Валька в школу? Мне так хотелось увидеть его!

Затрещал, завибрировал пейджер. Высветился номер. Я пошел в коридор к телефону.

- Алло, мне кто-то звонил только что.

- Алексей? - спросил мужской голос.

- Да.

- Это Илья. Помнишь такого?

- Помню. Привет.

- Привет. Ты завтра свободен?

- А что?

- Я все организовал для съемки. Мне некогда тянуть: улетать пора. Ты не передумал?

Передумал... Как я мог передумать, когда оставалась неделя, чтобы собрать две трети нужной суммы!?

- Нет.

- Отлично! Значит, завтра в десять утра. Запиши адрес: Железнодорожная, четырнадцать, квартира сто шесть. Записал? Не квартира, а сказка: сплошная декорация, ни одна киностудия лучше не сделает. Генрих раскопал ее через знакомых. Завтра сам увидишь. Ну что, договорились?

- Договорились. Только вот что: мне в три часа надо будет уйти. Успеем?

- М-м... - он помолчал. - Попробуем успеть. - Помолчал еще. - Тогда не опаздывай. И еще, Алеша: у тебя чистая белая рубашка есть?

- Вроде, есть. Проверить надо.

- Проверь. Найди и одень. Белые рубашки, вообще белый цвет - это классика. Ну, и белье чистое, сам понимаешь...



Я где-то читал, что американцы помешаны на чистоте. Это, наверно, неплохо. Но не надо же при этом всех остальных считать грязнулями!

Требуемая рубашка нашлась - новая, хрустящая. Пришлось врать бабушке про торжественное мероприятие в школе. Трусы белые тоже нашлись. Но вообще-то с трусами беда: не успеваю стирать.

 22.

Наутро принял душ, оделся, причесался, взял пустой рюкзак - с понтом, в школу: нельзя же два дня подряд без рюкзака, подозрительно! - и двинул на Железнодорожную. Сверил адрес: дом четырнадцать. Большое старинное строение. Дверь в квартиру открыл Илья.

- Проходи. Оцени квартирку-находку.

Квартира двухкомнатная, высокие потолки, коридор, кухня. Примечательна своим убранством: сплошь какая-то церковно-славянская, лубочная. Стены увешаны иконками вперемешку с картинками куполов и деревянными ложками, а в большой комнате на стене настоящие гусли. Как в сказочных детских фильмах!

- Конечно, все это декорация, - сказал Илья. - Но она - необходимое условие нашей игры. Национальный колорит. Чтобы зритель, например, американец с первого кадра поверил. Россия загадочна и открывается постепенно. Сначала водкой и икрой. Потом ансамблями песни и пляски в сарафанах и шароварах. И на десерт - тобой. Ты понял? Прочувствовал?

- Прочувствовал, - ответил я. - Что я должен делать-то?

- Тренироваться и изучать материал. Специфику жанра. Проходи в маленькую комнату.

Больше было просто некуда: в большой комнате и коридоре суетились люди. Двое мужиков и пацан моих лет. Таскали какие-то аппараты, треноги, провода.

- Это операторы. Мы с Генрихом наняли.

- А они знают, что за кино снимать будут?

- Им сказали, что эротику. Они не возражают: работа есть работа. Будем снимать по полной программе: с освещением и в две камеры. Пока они устанавливаются, ты будешь настраиваться.

Илья усадил меня в кресло перед телевизором.

- Сейчас поставлю кассету. Располагайся поудобнее. Настраивайся и возбуждайся. Нет, подожди, пока не забыл, отдам тебе фотографии. Из тех, субботних. Вчера отпечатал. Твой экземпляр, владей! Не знаю уж, от чего ты больше возбудишься: от того, что на экране, или от себя самого. Лично меня ты возбуждаешь гораздо сильнее.

Он сделал паузу. Ждал чего-то? Моего "мерси" за комплимент? Он видите ли возбуждается... Вообще, комплимент ли это?

Я молчал. Тогда он запустил видео и сказал:

- Пойду, займусь технической стороной нашего проекта. Не скучай.

И вот у меня в руках пачка фотографий. На всех - я. Я - стоя, сидя, лежа. Я - вид спереди, сзади, сбоку. В полотенце и без. Со стояком и без. А вот я, так сказать, в действии. Видно абсолютно все. То, что нормальный человек обычно прячет, все это выставлено напоказ. И, наконец, последняя фотография в пачке: моя счастливая сияющая рожа крупным планом. Так и хочется спросить того, фотографического себя: чему радуешься? Ведь это стыдно - то, что ты выделываешь перед камерой! Очень стыдно! А если кто-то это безобразие увидит - им ведь будет противно. И стыдно за тебя. И за себя - что они это смотрят.

Ау, Валька! Валентин Орловский! Безнадежная, бессмысленная любовь моя. Он единственный, кто - пусть увидит эти фотографии. Чтобы понял, на что я ради него иду. Через что перешагиваю. Вот уже и через стыд...

На плечо легла рука. Я вздрогнул и инстинктивно перевернул картинки изображением вниз. Это был Илья.

- Тебе, наверно, кажется, что это... ну, как-то нехорошо, что ли?

Я молча кивнул. Он присел рядом. Взял у меня из рук фотки, стал их медленно перебирать, рассматривал внимательно, как будто впервые видел, как будто не сам снимал.

- В твои годы я тоже так думал. И, наверно, ни за что не согласился бы сниматься. Никто, впрочем, не предлагал. А потом предложили. Знаешь кто? Генрих. Мы с ним тогда только начали встречаться. И однажды он предложил, как он тогда сказал, запечатлеть мое тело для истории. Я долго сопротивлялся. Но - ты же знаешь Генриха! - ему невозможно отказать. Ну вот... Я умолял его уничтожить негатив. Он обещал. Потом, уже когда я жил у него, перекопал всю квартиру, так и не нашел. Может, и правда, уничтожил. А фотография осталась. Он показывал мне ее в прошлый раз. И знаешь, мне это было чертовски приятно. Хранит, значит. Не выбросил за столько лет. Выходит, не только он оставил след в моей жизни, но, оказывается, и я в его тоже.

Рассказывая, Илья не смотрел в мою сторону, а продолжал перебирать фотки. Щелкнул пальцем по одной из них.

- Смотрю вот и думаю... Знаешь, о чем? О красоте. Ты ведь не только красив и хорошо сложен, ты ведь еще и чертовски фотогеничен. Грех такое от общественности прятать! - Он усмехнулся как бы сам себе. - А вот скажи, как ты относишься к профессии натурщицы? Обнаженная женщина перед толпой художников или скульпторов. А потом ее изображения украшают музеи. А самые-самые объявляются эталоном красоты и явлением культуры. Вроде "Данаи".

- Или вроде "Давида с пращой"?

- Отличный пример! Мужская натура. Кто-то же позировал скульптору. Как бы ты отнесся к тому, который позировал?

Я подумал о Тарасе, его эскизах, и пожал плечами.

- Позировать - это одно. А вот сексом заниматься... - Я ткнул пальцем в забытый нами за разговором экран, где в это время четыре голых человека прыгали по широченной кровати.

- Как говорится в народе, - ответил Илья, - что естественно, то не безобразно. Разве секс - это противоестественно?

- Но не на людях же!

И тут я прыснул со смеху.

- Ты чего? - удивился он.

- Представил себе следующий логический шаг, - ответил я, немного успокоившись. - Естественный и необходимый процесс вывода шлаков из организма. В смысле, присесть где-нибудь, но не в уборной, а в общественном месте, "средь шумного бала" - и посрать. Что в этом противоестественного?

Теперь уже захрюкал Илья.

- Похоже, что у нас обоих хорошее воображение. А чувство юмора у тебя на пять с плюсом. В Америке это особенно ценится. Там, когда дают объявления в разделе знакомств, специально пишут: "ищу человека с чувством юмора".

По коридору с грохотом протащили очередную треногу.

- Леш, а скажи... - Илья уже не улыбался. - Скажи, поехал бы ты со мной... нет, не так: приехал бы ты ко мне в Лос-Анджелес?

- Зачем?

Я был ошарашен. Вспомнил "Интердевочку" и свои дурацкие размышления по этому поводу.

- Что значит - зачем? Жить там.

- В качестве кого?

- В качестве бойфренда. Лавера. Черт, ни одного слова по-русски подобрать не могу!

- Я понял. Не мучайтесь.

- Не надо на "вы", ладно?

- Ладно, постараюсь. А зачем я вам... тебе, то есть, там нужен? Своих, что ли, нет?

- Есть. И немало. Но они все какие-то... ну, не такие. Таких как ты - нет. Не встречал, во всяком случае. Честных, простых, чистых...

- Это я - "чистый'?

- Понимаю, о чем ты: проституция, порнография... Все равно, ты чище их всех.

Зазвонил телефон. Илья снял трубку. Сначала молча слушал, потом нахмурился, посмотрел на часы, ответил несколькими короткими фразами. Повесив трубку, обернулся ко мне:

- Звонил Генрих. У него, как всегда, срочное дело: не то прослушивание, не то заседание. Господи, как я с ним два с половиной года прожил!? Первое время он врал про эти самые заседания с прослушиваниями, потом уже и врать перестал, открыто ходил "налево". Ну ладно, это отдельная история. Так вот: он занят, а Аркашу своего, естественно, одного не отпустит. Короче говоря, они опаздывают. Пардон, совсем забыл: начальство ведь не опаздывает, оно задерживается...

Илья еще раз посмотрел на часы. Вздохнул.

- Что ж, будем работать "соло".

И поменял кассету.

- Что значит - "соло"? - спросил я.

- Это значит, ты один на арене. Жанр такой. Называется "соловей". По-английски это два слова: "solo" и "way". Означает "путь в одиночку". Перестраиваемся на ходу, будешь работать "соловья". А я схожу, посмотрю, как там наши киношники.

Я остался смотреть "соло". На экране молодой парень вытворял сам с собой такое, что мой бассейновый "голос тела" бледнел и линял. Конечно, в бассейне такого нельзя: сразу вышвырнут. Я подумал, что такое вот "соло" заводит сильнее дуэта или групповухи. Потому, наверно, что там они друг с другом развлекаются, и зритель оказывается как бы посторонним, типа, не приглашали. А тут он один и делает все это только для меня.

У меня стояк был - по полной программе! И когда он, парень этот, стал стрелять спермой прямо в экран - то есть, в камеру, конечно - мне пришлось встать и выйти из комнаты. Чтобы самому не кончить раньше времени.

В коридоре наткнулся на Илью. Он спросил:

- Ты готов?

- Ну, вроде...

- Отлично. Мы тоже. Пойдем.

Подтолкнул меня в большую комнату. Там две камеры нацелились на кожаный диван, стоявший как раз под гуслями.

- Внимание!

Илья хлопнул в ладоши. Мужики у камер перестали суетиться.

- Сюжет будет такой. Алексей стоит в дверях, прислонясь к косяку, с бутылкой пива в руке. Слышишь, Алеша? Ты как бы нетрезв уже, но не слишком: не переиграй в пьяного. Рубашка полурасстегнута. Свободная рука под рубашку, массируешь себе грудь. Осматриваешь комнату - как бы решая, чем заняться. Медленно идешь вперед на левую камеру. Не доходя, берешь со столика вот эту кассету и ставишь ее в видеомагнитофон. Нажимаешь "пуск". Телевизор уже включен. Левая камера не двигается, правая ведет Алексея. До сих пор понятно?

- Понятно, - ответили все трое.

- Хорошо. Дальше: Алексей обходит вокруг столика... Нет, это будет выход из кадра... Не надо. Он перешагивает через столик. Садится на диван. Делает глоток-другой пива. Начинает смотреть в телевизор, гладит себя по всему телу, потом расстегивает брюки. Тут нужен крупный план. Вообще решите, какая из камер будет держать общий вид, и какая - крупный план. Дальше. Алексей: снимаешь брюки. Но не раньше, чем у тебя встанет. Эрекция должна быть, когда ты еще в трусах, и чтобы это было видно.

- Уже, - тихо сказал я.

- Что? - не понял он.

- Уже стоит.

- Отлично! - Он улыбнулся. - Значит, с этим проблем не будет. Дальше. Чуть погодя, снимаешь трусы, расстегиваешь рубашку - но ее сразу не снимай - и начинаешь мастурбировать. Ты не левша?

- Нет.

- Значит, работай правой, а левой бегай по груди, животу, ногам, играй с яйцами - короче говоря, получай удовольствие. Постарайся не кончать быстро. Если почувствует, что подступает слишком рано - отвлекись, скажем, хлебни пива. Потом по моему знаку снимешь рубашку - и вот тут уже по полной программе: крути попой, суй туда палец, изгибайся, закатывай глаза. Обязательно дай знать, когда подопрет, то есть, перед тем, как кончить. Крикни что-нибудь. Тут обе камеры - очень внимательно: нужны и общий, и крупный планы. А ты, Алексей, постарайся кончить на столик, на стекло. Если не успеешь или не получится, то на живот. И продолжай работать обеими руками. И не умирай сразу, лучше потом лишние кадры отрежем. Крупный план - фокус на сперме. И все. Вопросы?

Съемочная группа молчала. Я спросил?

- А покурить по-быстрому можно?

- Можно. На кухне. Только быстро.

Я курил на кухне один. Почему-то мерещились пальмы, пляжи, океан, публика сплошь в "бикини". И еще огромная надпись на горе: "Hollywood" - я как-то по телевизору видел.

Что эти мужики будут думать обо мне? Конечно, это их работа, им за это деньги платят - и все же... Ну, я-то перешагиваю через стыд, а они - чем виноваты? А пацан этот? Может, сын одного из них - он что подумает?

А, и черт с ними со всеми!

Загасил окурок, расстегнул рубашку на груди - я готов.

- Главная заповедь: не смотри в камеру, - сказал Илья. - Можешь смотреть куда хочешь. В телевизор, например, там порно будет - на случай, если нужно возбудиться. Но только не в камеру.

- Постараюсь, - ответил я.

Все прошло в точности по его сценарию. За одним-единственным исключением: работая, я смотрел не на экран, а на пацана этого, помощника. Он с самого начала буквально поедал меня своими карими глазищами. А потом, по ходу действия, так смешно пытался скрыть свой стояк, что мне действительно приходилось останавливаться и попить пива, чтобы раньше времени не кончить - так его присутствие меня завело. И когда Илья дал знак, и я снял рубашку - с этого момента я работал только для него, глядя ему прямо в глаза. Что они выражали, глаза его? Ужас. Но только ли ужас? Или еще - глубоко запрятанное желание присоединиться? Я так и кончил - глядя ему в глаза. Не забыв, впрочем, в последний момент хорошенечко забрызгать стеклянный столик.

- Снято! - Илья дал отмашку.

Я упал на диван. Мой потрудившийся малыш медленно опадал. Так называемая "последняя капля" подсыхала на животе.

- Снято с первого дубля!

Илья был в восторге и не скрывал этого. Присел рядом. Сказал, обращаясь ко всем:

- Перерыв. Ждем прибытия второй серии.

Нетерпеливо взглянул на часы.

- Так опаздывать неприлично даже для Генриетты. Пойду, позвоню ему, где он там "заседает"!

Я оделся и вышел на кухню покурить. Там уже курила вся команда. Мне вдруг стало страшно стыдно. Я отвернулся к окну, стоял, курил, тянул пиво и смотрел во двор. Мужики докурили и ушли. Пацан остался. Я, не оборачиваясь, вынул из пачки новую сигарету. Он подошел и сбоку протянул мне спички. Спросил:

- Ты актер? Профессиональный?

- Да, - соврал я. А может, не очень-то и соврал.

- Я ведь с отцом и дядей уже год работаю, помогаю им. Снимаем обычно в ресторанах: свадьбы там, юбилеи... Скучно. А сегодня такое!..

- Сегодня, значит, не скучно было?

- Нет. Здорово ты это делаешь! Я бы ни за что не смог так, перед камерами.

- А если не перед камерами?

Он был мне чем-то симпатичен, этот кареглазый парень, он офигенно смешно смущался.

- В смысле - когда с кем-то, когда кто-то смотрит? Не знаю.

- Есть желание попробовать?

Мое "профессиональное актерство" опасно переходило в профессиональный разврат. Парень окончательно стушевался и молчал.

- Запиши мой пейджер. Эта неделя у меня забита. Позвони на следующей, встретимся.

Эх, может, и прав Илья с его заграничным опытом - насчет того, что мы тут "простые и чистые"? А вот я зато, похоже, превращаюсь в потаскуху. Один из сегодняшних сюжетов, который я смотрел до съемки - я запомнил - назывался "Anywhere anytime". В переводе значит: "где угодно и когда угодно". Это про меня. Как сказал опять-таки Илья, проституция с порнографией... Докатился.

А с другой стороны - это же я ему номер дал. Вместе с правом выбора. Не захочет - не позвонит.

Встряхнулся. Посмотрел на часы: без пяти три. Пора двигать. Через час меня будет ждать Никита. Еще один "простой и чистый". И надо успеть добраться с пересадкой до консерватории.

Отправился искать Илью. Тот только что оторвался от телефона.

- Мне пора.

- Что значит - пора?

- Ну, пора. Я ведь предупреждал, что в три должен буду уйти.

- Куда это тебе так срочно? Генриетта с Аркадией вот-вот подъедут.

- Какая разница - куда? Я ведь предупреждал.

- А такая разница, что я деньги плачу. И за квартиру, и за съемку, и тебе, между прочим, тоже.

Он был прав. На все сто прав. И мне деньги нужны. Но ведь Никита ждать будет!

- Мне надо идти. Я договорился заранее. И предупреждал ведь!

- Никуда ты не пойдешь! Сейчас они подъедут, будем дальше снимать. И не выебывайся, пожалуйста. Перекури, попей пивка и иди, вон, посмотри видео - полезно для самообразования.

Что там говорил Сережка насчет рабства?

Я молча влез в ботинки, снял с вешалки куртку и вышел.

- Куда!? Сейчас же вернись. Я тебя на улице подобрал, movie star из тебя, сопляка, делаю! А у тебя вместо благодарности - расписание, видите ли!? Я тут деньжищи вбухиваю, а ты - жопой вильнул и отвалил!? Ну и катись! Ни цента не получишь, блядища!

Все это неслось мне вослед, пока я спускался по лестнице, застегиваясь на бегу. А что? Правильно! Все что он кричал - правильно. Начал продаваться, так уж продавайся с потрохами.

 23.

Приехал вовремя, но Никита все равно ждал уже. Обрадовался. И я - честно, тоже. Реализовал, наконец, свой план: угостил человека пельменями. Он порывался заплатить за себя, я не дал. Пельменная - это, конечно, не ночной клуб и не казино, но на них я еще не заработал. К пельменям взяли по винегрету - царский обед получился. Не знаю, как у него, а у меня за весь день крошки во рту не было.

Никита хвастался. Нет - ну, что это я? - не хвастался, а делился радостью. Было у них утром какое-то прослушивание, типа зачета, и он играл лучше всех.

- Представляешь, сам Выходцев мне аплодировал! При всех! А потом, уже после всего, подозвал и хвалил.

- Кто это - Выходцев?

- Не знаешь? Великий концертмейстер, дирижер и вообще мировая знаменитость - Генрих Выходцев.

- Генрих?

- Да. Дальше - не поверишь: он меня к себе домой пригласил. Сказал, что хочет меня побольше послушать. И сам будет мне аккомпанировать. Представляешь!?

Я представил... Интересно, великая эта знаменитость, что - организует себе очередное приключение или по-серьезному ищет замену надоевшей Аркадии?

- Ты чего, Леш? - Никита заметил перемену в моем настроении. - Что случилось?

- Ничего не случилось. Слушай, а если я попрошу тебя не ходить туда?

- Куда?

- Туда. К Генриху этому... Выходцеву.

- Ты что? Почему? Такая удача раз в жизни бывает!

- Не знаю насчет удачи...

- А что, что ты знаешь?

- Ничего. Предчувствие у меня - вот и все.

А что я должен был сказать? Генрих ведь не убийца и не насильник. Не в чем его упрекнуть. Живет человек так, как ему нравится. А может - это вообще совсем не тот Генрих, всякие бывают совпадения.

И еще подумал: а чем я-то лучше Генриха?

- Вот не знал, что ты суеверный! - засмеялся Никита. - Тогда нужно постучать по дереву, три раза сплюнуть через левое плечо и пальцы скрещенными держать. А ты - "не ходи"...

- В заведениях общественного питания плеваться нельзя.

Затрещал пейджер. Высветился номер Тараса - я его запомнил.

- Ух ты, у тебя пейджер есть! - восторгнулся Никита.

Может, это правда, что провинциалы взослеют медленнее. А ведь он мой ровесник. Или это я слишком быстро повзрослел?

- Доедай, - сказал я, - пойдем искать автомат, мне позвонить нужно. Заодно на улице сплюнем.

На углу нашли автомат. У меня как назло ни одного жетона не осталось, пришлось одолжить у Никиты. Он даже рад был - типа, ответим нашим жетоном на ваши пельмени.

Позвонил своему вокзальному спасителю. Тарас звал к себе. Посмотрел на часы: шестой час, Никите двигать пора, а мне домой, ну, совсем не хотелось. Сказал, что скоро буду.

Повесил трубку, повернулся к скучавшему Никите:

- Так может, все-таки не поедешь к великому пианисту? Послушаешься моего шестого чувства?

- Мне твое шестое чувство - как собаке пятая нога. Это же шанс! Как ты не понимаешь? - Никита взвинтился. - Да что он, убьет меня, что ли? Чего ты долдонишь одно и то же?

- Все, молчу, - отступил я. - Позвонишь?

- Куда? На пейджер? Так я номера не знаю.

- Запиши. Но можно и домой звонить: бабушка, если дома, передаст. Она, между прочим, в тебя влюбилась с первого взгляда. Вру - с первого ужина. Иначе как Никитушкой не называет. А я буду звать тебя Ники. Как Александра Федоровна своего супруга Николая Александровича.

- Кто - кого?

Выеживаться начинаю. Сережкино влияние...

- А это тебе домашнее задание. По отечественной истории.

 24.

Тарас был откровенно обрадован моему появлению. Сыпал анекдотами, суетился и, наконец, объявил, что сейчас будет варить пельмени. Я запросил пощады. Сказал, что сыт. Спросил, нельзя ли вместо ужина воспользоваться душем: в районе пупка чесалась засохшая корочкой утренняя последняя капля, и я помнил, как он накануне побрезговал немытым мной.

Любопытная штука: я подумал, что будь я на его месте, наверняка поинтересовался бы, сколько его визави отымел за день сперматозавров, что ему так невтерпеж помыться. А Тарас - нет. Выдал чистое полотенце и только спросил, можно ли ему посидеть в ванной комнате, пока я буду мыться.

Жалко, что ли?

И вот - он сидел на краю ванны, а я мылся, стараясь не брызгаться. Шумела вода, и многого из того, что он говорил как бы сам себе, я не расслышал. Однако вот то, что расслышал: "С ума сойти, до чего ты красив! Нет, красив - не то слово. Недостаточное. Ты прекрасен! Ты даже не знаешь, насколько ты прекрасен. Тебе нет цены!"

В этом пункте я присел на корточки, пододвинулся к нему:

- Знаю. И вы знаете: есть цена.

- Перестань, - отмахнулся он. - Я ведь не об этой цене. Нет цены у красоты. Не только внешней: ты прекрасен душой.

Я сделал звук и движение, как будто разрываю с треском на груди рубашку.

- Где она, эта ваша "прекрасная душа"?

- Атеист, значит... Ну-ну... Тогда вот что: как тебе определение "сладкий мальчик"?

Я выключил воду, взял протянутое им полотенце.

- Вы же знаете про меня. Какой, на фиг, "сладкий мальчик'?

Он поднялся с края ванны.

- Пойдем, выпьем - раз не хочешь есть. Я давно хотел спросить, но как-то все неловко было. Теперь ты сам заговорил об этом, и я хочу спросить... Но сначала выпьем.

Он завернул меня в халат, висевший здесь же, в ванной, и обняв за плечи - как тогда, за вокзалом - подтолкнул в комнату. Усадил за стол. Разлил по стаканам. Чокнулись молча, выпили. На столе, помимо колбасы, огурцов и хлеба, сегодня были еще сыр и масло: праздник!

Мне было уютно - здесь, в маленьком освещенном углу большой темной мастерской, рядом с этим бородачем. Художником, картин которого я так еще и не видел. И я решил для себя две вещи. Первая: обязательно посмотреть его работы. И вторая: обязательно сварганить как-нибудь свой фирменный бефстроганов. Он, Тарас, конечно же думает обо мне как о развратном продажном ничтожестве - и так оно и есть. Но я ведь еще и готовить умею! Удивительно для пацана, живущего при двух женщинах - и тем не менее.

- А что с тем парнем? - спросил я. - С Андреем - так, кажется, его зовут? Вы с тех пор так и не виделись? Не приходил за своими часами?

- Нет. Вон они, лежат на тумбочке. На видном месте: на случай, если вспомнит, придет, а меня дома не будет.

Налил еще по одной.

- Я не алкоголик, - почему-то сказал он, - но выпить люблю. По вечерам. Когда все важные дела переделаны, и можно расслабиться.

- На здоровье, - ответил я. - Хотя, честно говоря, я пьяных побаиваюсь.

Я вспомнил множество пьянчуг, с которыми когда-либо пересекался. Ничего кроме омерзения эти воспоминания не вызывали. Вспомнил Валькиных родителей, например...

- Не бойся, я не буйный. Если лишнего выпью, просто засыпаю, и все. - Наверно, он хотел быть откровенным, но в то же время боялся меня спугнуть. - И вот еще что: выпивка придает мне храбрости. Поэтому давай еще по одной, - он налил, - и ты ответишь на мой вопрос.

- На какой вопрос?

Что за идиотская привычка у меня такая: делать вид, что не понимаю, когда отлично понимаю!? Ставлю человека в неловкое положение, заставляя все, что подразумевается, пытаться выразить словами. Зачем? Из врожденной вредности?

Но - поздно. Тарас уже начал объяснение, мучительно подыскивая слова - такие, чтобы не обидеть меня.

- Тогда, на вокзале, мы встретились в первый раз... Ведь ты это делаешь за деньги, так? Это твой заработок? Значит, ты не выбираешь, так? Не имеешь возможности выбирать. Нравится не нравится - это ведь работа. Так? Но ведь секс - это составляющая любви. Одна из важнейших составляющих. А любить того, кто не нравится, того, кого ты совсем не знаешь - невозможно ведь! Тогда выхолащивается суть, остается только грубая форма. Тебе этого достаточно? Устраивает?

- А тебя?

Я был на взводе и не заметил, как перешел на "ты".

- Меня - нет.

Ответ прозвучал категорично.

- А почему же пошел со мной?

Похоже, я попал в "яблочко": он затих, задумался. А я добивал:

- Ведь ты ждал другого. А пошел с первым попавшимся.

- Ты не первый попавшийся, - отмахнулся он.

- А какой? Второй? Третий? Сколько у тебя за тот вечер было, пока ты Андрея своего ждал?

- Леша, что ты!

- Шучу. А может... Так почему все-таки?

Я понимал, что делаю ему больно. Не хотел этого, но и остановиться не мог. Потому просто, что и сам давно мучил себя подобными вопросами. И каждый раз, не найдя ответа, пытался отключиться. А оно не отключалось. Или отключалось, но не надолго, и неизбежно возвращалось - снова и снова. Надеялся ли я, что этот взрослый человек знает ответы и сможет все разъяснить - и себе, и заодно мне?

- Повторяю: ты не первый попавшийся, - сказал Тарас. - Не знаю, как это получилось, но ты в пять минут меня обезоружил. Взглядом своим и вообще...

- То есть, это не ты меня "снял", а я тебя? Так выходит?

- Конечно!

- Ну ты даешь! - только и смог произнести я.

Конечно, он был прав: это же я - проститут, и значит, это я охочусь за клиентами, а не они за мной. Но как он все это повернул, оратор...

- Не только взглядом. - Тарас через стол сжал мою руку. - Пойми. Бывают красивые и холодные. Бывают теплые и некрасивые. А так, чтобы вместе, чтобы и то, и другое в одном человеке - так не бывает. Эту истину я за свою жизнь четко усвоил. И - смирился. А тут ты...

Он замолчал. И - молча - смотрел мне прямо в глаза. Я отвел взгляд. Чувствовал, что в такой момент я должен был что-то сказать или что-то сделать... поцеловать, например. Встал и, не отпуская его руки, обошел вокруг стола, наклонился над ним.

- Можно, я тебя поцелую?

Он зажмурился и вытянул навстречу шею. Я наклонился и чмокнул его в нос. А куда, еще если все остальное - это усы и борода? В ответ он обнял меня за талию, притянул к лицу. Халат на мне распахнулся...

Это была моя вторая ночь в его доме. И первая - с ним. Первая в моей жизни ночь с мужчиной. Не пятиминутка в туалете или под лестницей, а целая ночь в постели, когда некуда спешить и нечего бояться.

Он целовал меня. Всего. От пяток до ладоней. Щекотал языком и бородой в самых неожиданных местах, я смеялся, он тоже смеялся и продолжал щекотать. Я и не знал, что у меня такое чувствительное тело. Он говорил, что пытается таким вот экспериментальным путем определить где у меня эрогенные зоны. Я отвечал, смеясь, что, похоже, я весь - одна сплошная эрогенная зона. То есть, неважно где именно целовать. Лишь бы целовать!

Стоя на коленях перед кроватью, он перекатывал пальцами мои яйца, а губами и чуть-чуть зубами сосал и покусывал левый сосок. Я потянулся рукой к своему малышу, чтобы поправить сползшую с головки кожицу, и одного этого движения хватило, чтобы он, малыш мой, отказался дальше терпеть. Откуда-то изнутри захлестнуло взрывной волной, я невольно застонал, забился в судорогах, и первые самые сильные струи влепили Тарасу в ухо. Он затряс головой, засмеялся. И, смеясь, сказал, что раз уж я нахулиганил, то должен сам это все слизать. Я послушался, подтянул к себе его голову и вылизал ухо. Впервые попробовал собственную сперму: вкус, вроде, другой, чем у Вальки, но тоже съедобно. А Тарасу было щекотно, он дергался и пытался вырваться, но я крепко обнимал его голову - пока не слизал все. Тогда он сказал, что настал его черед, и тщательно вылизал мой живот от остатков того, что не долетело до его уха. Тут уже мне стало щекотно, и уже я дергался и вырывался, а он не пускал, пока не закончил. Сказал, что вкусно, и облизнулся.

Поднялся с колен. И только тогда я обратил внимание, что он так и не разделся. Не спрашивая разрешения, я стал расстегивать ему брюки. Мне хотелось сделать ему приятное. И он, вроде, был не против, не сопротивлялся. И вот его большой теплый орган уже у меня во рту, а руками я продолжаю его раздевать, он мне помогает и умудряется раздется, не вынимаясь из меня.

Потом он дотянулся и выключил свет.

Мне стало любопытно.

- Почему выключил?

Он смутился.

- Ну как же...

- Тогда почему раньше не выключал?

- Хотел тебя видеть.

- А сейчас что?

- Стесняюсь...

- Самого себя?

- Тебя.

Подумал: чего пристал к человеку, допрос устроил? Вот и еще одна дурацкая привычка, с которой надо бороться. Сколько же во мне дряни всякой!

Потянул Тараса за собой на кровать. Пристроился между его ног и стал медленно сосать. Он лежал на спине, раскинувшись, расслабившись.

В темноте, когда исчезают цвета, остаются только контуры. И обостряются слух и обоняние. Я видел контуры его бедер, слышал его сопение, вдыхал его запах. И сосал - глубоко, как мог. Он постанывал, но, в отличие от Вальки, ни разу не сказал: "Зубы!" Может, просто терпел?

Потом он предложил:

- А давай валетом. Я тебя тоже хочу.

Поменяли позицию. Лежали на боку и сосали друг у друга. Такое у меня было впервые: чтобы не один другому, а оба одновременно. Всплыло слово "партнер". Так вот, значит, как это - когда никто не "ебарь" и никто не "подстилка"!

Еще раз поменяли позицию. Он снова лежал на спине, я встал над ним на четвереньки, лицом к ногам, сосал ему и трахал его в рот. Умереть можно было - что он выделывал со мной руками по спине, по заднице, по яйцам! Всего несколько минут назад я кончил - и вот уже снова был на грани. Мычал и исступленно, в диком темпе - вверх-вниз - сосал ему. Левой рукой стискивал его яйца, правой помогал собственным губам у основания его ствола. Он замычал, раздвинул шире ноги, согнул в коленях и сделал движение, как будто хотел высвободиться, стряхнуть меня - как тогда, под памятником. Как бы не так! Я вогнал своего малыша ему в рот по самые яйца, обеими руками вцепился в него и присосался, как пиявка. Если бы он очень хотел, наверно, все-таки смог бы меня скинуть. Значит, не очень хотел. Потому что прекратил сопротивление, раскинул руки, глухо охнул - и вот, зажатые в моих пальцах, запульсировали яйца, и одна за другой теплые соленые струи ударили мне в гланды. Я сосал и глотал, сосал и глотал. Взял свое! Но и отдал тоже: когда он положил руку мне на промежность и поднялся пальцем до дырочки, я выстрелил в него всем тем, что осталось с прошлого раза. Это произошло так для меня неожиданно, что я буквально сел ему на лицо. И сидел так, спуская ему в рот, одурев от его рук на моем теле и его языка на моей головке. До тех пор, пока он не начал задыхаться. Тогда он шлепнул меня по заднице, я слез и пристроился рядом. Вытер губы рукой. Он не шевелился, только тяжело дышал - грудь поднималась и опускалась - и смотрел на меня счастливыми глазами.

- Курить хочу, - сказал я.

- Пепельница возле раковины, слева. Найдешь в темноте?

- Найду.

Перелез через него, пошлепал босиком. Темнота не была такой уж абсолютной: через окно в комнату попадал какой-никакой свет. Нашел куртку, в кармане - сигареты и зажигалку. Нашел пепельницу. Прикурил. Встал у окна. За окном была вьюжная ночь, когда не видно даже окон в доме напротив. Стряхнул пепел. Думать ни о чем не хотелось. "Пусто и светло..." - так, кажется, пел бабушкин кумир Вертинский.

- Почему ты не дал мне вынуть? - раздался в тишине голос Тараса.

- Потому что было бы несправедливо: ты мою пробовал, а я твою нет. Ну и ради науки тоже.

- Науки?

- Ну да. Сравнительный вкусовой анализ.

- И что же показал этот твой анализ?

- Что твоя вкуснее моей.

- Несерьезный ты человек, - вздохнул Тарас. - А что если бы я болел чем-нибудь? Нет, не бойся, я в порядке. Но ты ведь даже не спросил!

- Я бы спросил. Ты бы ответил. А откуда мне знать, что ты не врешь?

- Я никогда не вру. Но веришь или не веришь - все равно не надо разрешать кончать в себя.

Конечно, он был прав - насчет предохраняться и все такое. Но продолжать разговор, напрягать мозги не было настроения. "Пусто и светло..."

Помолчали. Потом он снова подал голос:

- Докурил? Тогда давай сюда. Спать пора.

Впервые в жизни мне предстояло спать не одному! И вообще - получалась какая-то сплошная ночь открытий!

Погасил окурок и пошел в темноту, на голос. Перелез через Тараса, лег на спину. Лежал и смотрел в потолок. Точнее, в темноту: потолка видно не было. Потом решился и спросил:

- Почему позавчера ты лег на диване?

И услышал в ответ совсем не то, что готовился услышать:

- Ты бы видел себя позавчерашнего! Устал. Перенервничал. Тебе надо было просто выспаться.

Он перешел на шепот:

- Леша... Лешенька... Апрель... Знаешь, я кажется начинаю в тебя влюбляться... Хотя тебе это, наверно, все равно...

- Нет, - ответил я тоже шепотом, - не все равно.

А про себя подумал: когда один человек другому такие слова говорит, как же этому, другому, может быть "все равно'? Я ведь не Валька!

- Ты на каком боку обычно спишь? - спросил Тарас.

- На правом. С детства приучили.

- Тогда поворачивайся.

Я повернулся носом к стенке. Он поправил на мне одеяло, прижался ко мне сзади, положил руку на плечо.

- Спокойной ночи, Апрель.

 

 

назад  продолжение