ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ



 18.

Никита позвонил на следующее утро. Спросил, занят ли я? Я ответил, что - да, сегодня занят. Он не стал спрашивать - чем, спросил только про воскресенье. Я ответил, что не знаю.

Подумал, что, может быть, стоило бы вместо сомнительной Кашенькиной тусовки провести время с хорошим нормальным парнем? Но, вроде, пообещал Кашеньке, что буду... Он, конечно, спокойно пережил бы мою измену. Но дело еще в том, что в тусовке этой мог бы попасться кто-нибудь, от кого перепала бы лишняя копеечка. Об этой своей миссии я не имел права забывать. А с "хорошим нормальным" Никитой - какие деньги?

Потом позвонил Сережка. Сказал, что вернулся. Что соскучился. Поинтересовался, жив ли я и что делаю сегодня? Я ответил - совершенно искренне, - что тоже соскучился, и рассказал о планируемой гулянке.

Встретились с ним в половине первого на плешке. Обнялись. Чисто по братски, конечно. Но мелькнула все же мысль - типа, вот я уже и обниматься на плешке начал.

Сережка был не один. При нем состоял ужасно серьезный пацан - на вид лет двенадцати. В армейской ушанке, валенках и каком-то немыслимом тулупе. Поздоровался со мной солидно, за руку, назвался Иваном.

- Родители сослали меня к бабушке в деревню, - пожаловался Сережка. - А там такая скукотища! Лыжи да баня - больше ничего. Но вот ссылка закончилась, и я возвращаюсь к жизни. Надеюсь, Аркадия наша мифологическая не откажет в гостеприимстве. А то истосковался ведь по живым людям. Ты-то как, Лешенька?

- Так себе... - Я показал глазами в сторону его спутника. - Потом как-нибудь расскажу.

Конечно, мне очень хотелось поделиться с Сережкой своими "интуристовскими" приключениями. Тем более, что это была его идея, и он же меня предупреждал о ментах. Но не при постороннем ведь человеке!

Сережка намек понял.

- Вот что, Иван Иванович, - он звучал прикольно с этим обращением по имени-отчеству к пацанчику - Если вас не затруднит, не будете ли вы столь любезны сходить во-он туда и купить нам по пирожку? Вот и Алексей э-э...

- Николаевич, - подыграл я.

- Вот и Алексей Николаевич не возражал бы.

Иван Иванович утвердительно кивнул, даже не улыбнувшись, взял у Сережки деньги и неторопливо отвалил за пирожками.

- Откуда ты взял это чудо? - Меня просто распирало любопытство.

- Оттуда, из деревни. Он там жил с бабкой. Или даже прабабкой. Родители не то умерли, не то просто куда-то исчезли, он при старухе и рос. А она его элементарно прокормить не могла. Ну вот, он со мной в город и напросился.

- Ты его что - усыновил, что ли?

- Удочерил. Да ты его, Лешенька, не стесняйся, он - наш. Трахается так, что перья летят.

- В его возрасте? Чем трахается-то?

- Жопой, чем же еще. Я с ним как познакомился? У моей бабушки бани нет, а у соседки - его, то есть, бабушки имеется. Ну вот, значит, в честь моего прибытия растопили старушки баню, сами помылись-попарились, а потом нас с Иван Иванычем запустили. Он, оказывается, с лета веники собирал и сушил. Как будто чувствовал, что я приеду. А я, ей-Богу, без задней мысли с ним в баню пошел: пацан же еще совсем. Лег на лавку, он меня вениками этими своими так обработал - профессионал! А потом и говорит: мол, я тебя попарил, а теперь ты меня... того. Ну, хватит об этом. Короче, юноша - наш человек. Ты-то тут как без меня?

Очень коротко, без эмоций и деталей, я рассказал про Илью и про Семенова. Потом спросил:

- Иван Иваныч твой - он что, про меня знает?

- Да, я рассказывал. Что есть, мол, такой хороший и очень сексапильный парень, Алешей зовут.

- Как говорится, широко известен в узких кругах, да?

- Именно! Слушай, чуть не забыл - я ведь для тебя пейджер раздобыл! Вот, держи. За полгода вперед заплачено - пользуйся. Тут сбоку номер напечатан. Можешь давать его, кому хочешь. Тебе будут звонить, ты прочтешь здесь вот, на экране, номер, откуда звонили, и перезвонишь. И никаких проблем с родителями. Теперь хоть в газеты объявление давай. Теперь ты у нас одалиска высшего класса: тинэйджер с пейджером.

- Одалиска - это что?

- То же самое, что профурсетка. Классиков читать надо.

- Спасибо, объяснил. В газеты - говоришь? Может, еще и с фотографией?

Вернулся Ваня с пирожками. Перекусили. Потом с улицы нам бибикнули: приехал Аркадия. Он был при действительно потрясной тачке - новенькой черной "Ауди"!

- У Аркадии бойфренд, - сказал Сережка, - какой-то очень крутой деятель искусств: не то дирижер, не то балетмейстер. Наша девушка там как сыр в масле катается.

Потом пошли Аркашины восторги по поводу появления Сережки и Сережкины восторги по поводу Аркаши и его "Ауди". И наконец - мы поехали. Никогда прежде я не катался в иномарке, тем более такой шикарной. А вот Ване, похоже, было все равно: что "Ауди", что районный автобус. Он вертел по-птичьи головой на тонкой шее в своей серой солдатской ушанке, разглядывая улицы, по которым мы проезжали.

Подъехали к известному в городе дому. Его называли почему-то "совнаркомовским". В парадном висела огромная хрустальная люстра, стены лифта обиты бархатом, как театральная ложа. Поднялись на нужный этаж. Аркадия открыл дверь своим ключом. На звук ключа в замке в прихожую вышел сам хозяин: крупный седеющий мужчина в белоснежной рубашке под стеганым халатом.

- Знакомьтесь, это мой Генрих! - торжественно объявил Кашенька и чмокнул того в щеку.

Представились. Поздоровались. Хозяин, заметив экзотические Ванькины валенки, попросил нас разуться, проходить внутрь и, разумеется, "чувствовать себя как дома".

Паркет шикарно блестел, куда ж по такому в обуви! Ваня послушно стянул валенки и переминался с ноги на ногу в дырявых носках. Я шепотом посоветовал ему снять и носки тоже. Он засиял, снял по-быстрому носки и остался босиком и очень довольный. Мои носки были в порядке, но я их тоже снял - из солидарности. И кроме того, говорил же Кашенька, что "форма одежды минимальная", вот мы и начали с носок.

В большой роскошной квартире собралось человек десять-двенадцать. Несколько взрослых - друзья хозяина. Остальные - молодежь. Кое-кого мы с Сережкой знали по плешке. Длинный низкий столик был уставлен всевозможными бутылками и тарелками с закуской. Традиционного застолья явно не предполагалось. Все демократично: подходи и бери что хочешь. Громко играла музыка, что-то из западной "новой волны".

Кашенька исчез на несколько минут и появился вновь, переодевшись в "домашнее": короткая сетчатая маечка и очень короткие джинсовые шортики. Не парень - модель! Если бы не эта его бьющая в глаза женственность...

Он поставил кассету, и на экране понеслось крутое мужское порно.

- Похоже, намечается оргия - радостно прошептал Сережка мне в ухо.

- Оргия - это что? - тоже шепотом спросил я.

- Это когда все со всеми и кто с кем хочет. Давненько я не участвовал. Надо выпить. Хотя бы ради нужной кондиции.

Из прихожей, сопровождаемый хозяином, появился еще один гость. Я узнал его сразу: "интуристовский" Илья. Вот, оказывается, что означает поговорка "мир тесен"! Хотя это ведь как бы особый мир...

Музыку приглушили. Генрих поднял бокал с розовым вином.

- Объявляю торжественную часть открытой. Для этого есть сразу два повода. Повод первый: сегодня ровно год, как со мной моя нимфа Аркадия. Ровно год назад она переступила порог этого дома, чтобы остаться навсегда. Чтобы стать хранительницей очага и музой моего вдохновения.

Они поцеловались. Свист, крики "ура", аплодисменты.

- И еще один повод, и очень для меня приятный, - продолжил Генрих - Ко мне приехал мой давний друг и ученик. Ученик во всех смыслах этого слова. Мы не виделись - сколько? Лет десять?

Илья только хмыкнул.

- Девять с половиной, если точно.

- Представляете! Но не потерялись ведь, не забыли друг друга. И вот он снова здесь. Пожелаем же ему, как говаривали в добрые старые времена, успехов в труде и счастья в личной жизни.

Все еще раз дружно покричали и похлопали.

- Все, - сказал Генрих - Объявляю торжественную часть закрытой. Угощайтесь. Выпивки, по расчетам, должно хватить до утра.

За время этой короткой торжественной части Илья успел заметить и узнать меня. Сразу по окончании подошел, поздоровался.

- Тебя ведь Алешей зовут?

- Да.

- Ты меня помнишь?

- Конечно, помню.

- Почему ты не пришел на следующий день, как обещал? Я ждал тебя весь вечер: и в номере у себя, и вниз спускался, кругами ходил.

- Я пришел. Но меня сразу милиция шуганула. Они меня с вами накануне засекли. Просидел в ментовке, еле отвязался.

Илья насторожился.

- Обо мне что-нибудь спрашивали? Интересовались?

- Нет.

- Не врешь?

- А что вы - шпион какой-нибудь?

- Ни черта в этой стране не меняется! - печально вздохнул он. - Раз из Америки, значит, шпион...

А я вдруг подумал, что ведь не из-за кого-нибудь, а именно из-за него я столько страха натерпелся. И он еще вздыхает тут! Стоп. Может, все-таки из-за самого себя? Ведь это мне деньги нужны. А ему - секс был нужен. То есть, спрос и предложение, нормальные рыночные отношения. Причем же тут милиция?

- Знаешь, Алексей, - сказал Илья, - я очень рад, что мы пересеклись снова. Не исчезай больше.

- Ладно. У меня, кстати, пейджер есть.

- Отлично. Дай номер.

Я продиктовал. Он записал.

- И все-таки не исчезай. Пей, ешь, развлекайся. У меня к тебе деловой разговор. Но это позже. Сейчас я должен пообщаться с хозяином: мы ведь и правда почти десять лет не виделись.

Оргия разворачивалась постепенно. Народ выпивал, закусывал и подтягивался к экрану: порнуха заводила всех, люди начинали разоблачаться, кучковаться, кто-то уже лениво подрачивал. Со мной на диване пристроились двое: Сережка слева, Ваня справа. Ваня вообще ни на шаг не отходил от меня, ел то же, что и я, и даже пил вместе со мной. Промелькнула, было, мысль, что, вот, нажрется пацанчик - я-то все-таки постарше и в этом деле поопытнее. Но потом спросил сам себя: что я ему, папа с мамой, что ли? Пусть делает, что хочет. И вот сидели мы втроем на диване перед экраном, на котором шел заводной трах, и мне - черт побери! - был приятен откровенный интерес этих двух таких разных людей.

Потом захотелось курить. Это, как мне объяснили, разрешалось только на кухне и на балконе. Но на балконе была зима, и я пошел на кухню. Там за столом с огрoмным пузырем виски пристроились Генрих и Илья. Они меня поприветствовали и продолжили разговор. Я пристроился у подоконника, где была пепельница. Музыка здесь не так грохотала, и я их хорошо слышал.

Самое любопытное, что они говорили обо мне. Причем в третьем лице, как будто меня рядом не было.

- Вот что значит - судьба! - восклицал Илья. - Это ведь тот самый Алеша, о котором я тебе все уши по телефону прожужжал!

- А я что тебе говорил - помнишь? Сходи, говорил, на плешку, поспрашивай про него у тамошних ребят. Ну, хоть у Аркадии моей.

- Откуда ж я мог знать, что он - приятель твоей Аркадии? А прийти на плешку и приставать ко всем с вопросом, не знают ли они Алексея... Это несерьезно.

Зачем, подумал я, он меня искать хотел? Лишние баксы карман оттягивают?

- Кстати, об Аркадии, - продолжал Илья. - Удивил ты меня с ним, Генриетта. Тебя же, насколько я помню, всегда мальчики интересовали. А эта...

- А "эта", как ты о нем говоришь, - перебил его Генрих, - есть женщина в доме, необходимый элемент уюта. Год назад, кстати, он до такой степени девочкой не был. И знаешь, я привык к нему. Во-первых, в постели ночью всегда теплое юное тело. Попрошу, чтобы трахнул - трахнет, а нет у меня настроения, значит, так спим. Я ведь старею, Ильюша, и уже далеко не каждую ночь любви хочется. Кроме того, он не ревнив - в случае, если я приведу кого-нибудь или где-то задержусь. Но сам он "налево" не ходит, это я точно знаю: проверял и убедился.

- То есть, ты нашел свой идеал, так?

- Для завершенности портрета должен добавить, что член у нее - у него, то есть - вполне приличных размеров, моей старой лоханке хватает.

- Если то, что у него под шортами, такое же симпатичное как у мистера Алексея...

Оба повернулись в мою сторону.

- Леша, иди сюда, - позвал меня Генрих. - Давай выпьем на троих.

Налил всем по солидной стопочке виски. Выпили.

- Мне Илья про тебя действительно все уши прожужжал. Дескать, встретил парня, такого да эдакого, а парень возьми да испарись в неизвестность. И бедный наш американец ночами не спит. Ну, я думаю - что же за чудо такое чудесное? А теперь вижу: правильно делает, что не спит. Ты того стоишь.

Что я должен был сделать? Книксен? Я улыбался и молчал.

Выпили еще по стопочке.

- Я вот что подумал, - сказал Илья, - вот что: как ты, Леша, относишься к фотографированию?

- Ну, как - нормально.

- А к кино?

- В смысле?

- В смысле эротики. Обнаженной натуры.

Я молчал, решительно не знал, что отвечать. Илья истолковал мое молчание по-своему.

- Не за так, конечно. За деньги. Неплохие деньги можно на этом сделать.

Он повернулся к Генриху.

- Вот скажи, прав я или нет. Мордашка очаровательная. Ресницы какие! А глаза! А улыбка! Эту улыбку на обложке напечатать - любой тираж разойдется.

- Тираж - чего? - спросил Генрих.

- Чего угодно: журнала, видео. - Илья снова повернулся ко мне. - Тебя раскрутить - станешь мировой звездой.

Слово "раскрутить" мне не понравилось. Вспомнил историю бедняги Робертино. Еще подумал: "звезда-пизда", но ничего не сказал. А чего говорить? Деньги - это хорошо, все остальное - туман.

- Движемся вниз, - продолжал Илья. - Сними, пожалуйста, рубашку.

Я снял. Жалко, что ли?

- Ты только глянь, Генриетта! У нас, в Калифорнии, это называется "телом пловца". Худой и мускулистый. То есть, классика. Помноженная на молодость. Это к вопросу о бессонных моих ночах.

- Какие могут быть возражения, Ильюша? Флаг, как говорится, тебе в руки! Еще по одной налить?

- Налей, - сказал Илья. - Мне нужна будет твоя помощь. Фотографировать я и сам могу. А вот видео... Нужно оборудование и, как минимум, два оператора. И помещение. И - мало ли чего еще.

- Знаешь, мне идея нравится. "Рашн порно" - это нечто... м-м... свежее. В моей видеотеке ни одной русской кассеты нет. А чем, скажи, наши мальчики хуже ваших, заграничных?

- Не хуже, а лучше! - воскликнул Илья. - В этом как раз все и дело!

Они сидели, я стоял: не было третьей табуретки. Илья усадил меня к себе на колени, обнял за талию, чмокнул в затылок.

- Так что, пьем за русских мальчиков? - Генрих поднял свою стопку.

- И за Лешу-суперстар, в частности, - добавил Илья.

И снова чмокнул меня в затылок. Выпили, и он, шумно втягивая ноздрями воздух, занюхал моим затылком.

- Эх, до чего вкусно!

И начал стягивать с меня джинсы.

- Посмотри, Генриетта! - Он завладел моим малышом. - Посмотри: если это не есть красота, то что есть красота?

Он был совсем не таким, как тогда, в гостинице - спокойным и ироничным. Может, это от виски - мне ведь тоже в голову шибануло? А может - от бизнес-идеи? Как бы то ни было, штаны его трещали по швам, и все, что там было, давило снизу на мою задницу. Он не мог больше ждать и, придерживая меня одной рукой на коленях, другой возился сзади: напяливал на свой член презерватив.

- Вперед, мальчики! - поощрительно сказал Генрих. Налил себе еще виски, выпил и поднялся из-за стола. - Не буду вам мешать. Пойду, посмотрю, что в доме делается.

Мы остались на кухне одни.

Я, как настоящий кролик, не лидировал, но и не сопротивлялся.

- Приподнимись и сядь на него сверху, - прошептал мне в затылок Илья. - Ох, какая у тебя дырочка тугая!

Самому садиться на кол, самому себе делать больно - и все-таки делать! - в этом есть офигенный кайф. Я двигался вверх и вниз, спиной к Илье, он каждый раз входил в меня очень глубоко, казалось - до желудка. Левой рукой он стискивал мои яйца, подтягивая их вверх-вниз в такт движениям, правой дрочил мне - тоже в такт движениям. Не помню, кто из нас кончил первым. Это было здорово!

Обтерлись салфетками. Илья еще рез чмокнул меня в затылок. Выпили по стопочке. Он застегнулся и ушел. Я остался на кухне покурить. Стоял - как был, голяком - смотрел в окно и думал: какая же я все-таки блядь...

На мою задницу легла чья-то рука. Обернулся: Сережка - покурить пришел.

- Уже трахнулся? - спросил он.

- Да, - ответил я. - Мне бы подмыться. Где тут ванная, не знаешь?

- Знаю. Из кухни сразу направо. Но там занято. Там Ваню моют.

- В смысле?

- Кто-то сказал по его адресу словами поэта: "Прощай, немытая Россия!" Ну, посмеялись. А потом решили его помыть. Как символ России. Пойди, убедись.

Я пошел. Как был. А кого стесняться? Дверь в ванную комнату оказалась незапертой. А там, внутри, в ярком свете, отраженном в белом кафеле, в белоснежной ванне стоял худенький Ванечка. Стоял и хохотал, просто заливался. Его лапали восемь рук, бегали по его тельцу, как по клавишам. Ему было щекотно, он и ржал. И отбивался - но не слишком настойчиво.

Я протолкался к ванне и залез внутрь.

- Мне сказали, что его моют. А тут садизм сплошной. Помыли, что ли, уже?

- Нет еще, только собирались, - ответил кто-то.

Ваня узнал меня, обхватил руками за талию, прижался, ткнулся носом в грудь. Похоже, он успел хорошо поддать, и его развозило.

- Тогда так, - сказал я. - Включаю душ. Тем, которые одетые, лучше будет отвалить. Остальные могут присоединяться.

Что произошло, черт побери: я командовал, и меня почему-то слушались! Случайность? Или моя кроличья сущность дала трещину?

Двое из четверых присутствовавших действительно разделись и залезли к нам в ванну. Мы задернули шторку, пустили воду. Я намыливал Ваню, а те двое - меня. Особенно тщательно мыли мне именно там, где и надо было. Мой малыш, само собой, среагировал и уперся в Ванечкину спину. А его малыш - действительно малыш - напрягся в моей руке. Я еще подумал: интересно, есть ли там уже сперма? Подвигал туда-сюда рукой. Ваня весь вжался в меня и издал какой-то звук, вроде, пискнул. А спустил он или нет - этого я под льющейся водой да со всей этой коллективной возней не видел.

Вылезли из ванны, вытерлись - полотенец было навалом, - обмотались ими, влажными, и вдвоем с Ваней пошли покурить на балкон. После горячего душа мне, привыкшему к контрасту температур, хотелось на мороз. Контраст получился - что надо. Стояли босиком на снегу в одних полотенцах, обнявшись, и над нами горели звезды.

Ваня не курил. Он сопел мне в плечо и дрожал. Вообще-то в состоянии подпития это полезно - проветриться, но простудить пацана мне вовсе не светило, и я свел перекур к нескольким быстрым затяжкам.

Когда возвращались с балкона, Ваня повернулся ко мне и спросил:

- Можно, я буду с тобой жить?

У меня где-то что-то екнуло, защемило, заныло... А он продолжал:

- Ты будешь меня ебать. Если захочешь. И когда захочешь. И вобще делать со мной все, что захочешь. - И снова прижался ко мне. - Потому что ты хороший. Ты настоящий. Я это сразу почувствовал.

Он, конечно, был пьян. Но что у трезвого на уме... Куда, куда, ну, куда я его возьму!?

На мое счастье появился Илья. На плече у него висела очень солидная фотокамера.

- Пойдем фотографироваться. Хорошо, что ты не оделся: меньше возни.

Прошли через гостиную. Там уже шла оргия по полной программе: не разберешь, кто с кем. Прихватили по пути несколько бутылок пива и направились в спальню. Под дверью спальни на полу сидел Кашенька, мы через него буквально перешагнули. Дверь была незаперта, и на огромной кровати, эдаком сексодроме, развлекались четверо: Генрих и один из его друзей обрабатывали двух парней из Аркашиной компании.

- Занято, - сказал Илья. - Пошли, значит, в кабинет.

Еще раз перешагнув через дремавшего Аркадию, пошли дальше по коридору. Ваня не отпускал мою руку. И правильно делал: иначе в его состоянии сто раз уже споткнулся и упал бы.

В кабинете были стол, кресла, диван и небольшой черный рояль. Илья включил все освещение, какое только было, проверил вспышку и - понеслось.

Вначале снимал меня в полотенце - в кресле, на диване и даже за роялем. Называл это эротикой и не жалел пленки. Потом велел полотенце снять, и пошла по его словам, обнаженная натура. И снова во всех позициях: стоя, сидя, лежа. Потом прервались, откупорили по бутылке пива. Ваня еще недавно глазевший на все это фотоателье распахнутыми глазами из угла комнаты, явно начинал засыпать. Ему была предложена бутылка пива и заодно - пососать у меня. Чтобы мой малыш встал. Поскольку мы, по словам Ильи, переходили от эротики к порно. Ваня пососал - немного, чуть-чуть совсем, но моему малышу для стояка хватило, да и Илья успел сделать пару кадров со мной и Ваней. Потом Ванечка, видимо, подавился моим малышом, закашлялся и, с трудом нашарив дверь, выскочил из комнаты. Блевать, наверно, побежал. У меня снова мелькнуло чувство вины - типа, что это вроде как я пацана напоил. Мелькнуло, но не надолго. Во-первых, я и сам уже был в кондиции, а во-вторых некогда было: Илья снова приступил к съемке - как он сказал, пока у меня не лег. Сделал несколько кадров в профиль, потом велел забраться на рояль, устроиться на крышке, спиной к стене, и раздвинуть ноги пошире. Сменил ролик пленки в камере. Извлек откуда-то белый пластмассовый "самотык" и включил вибрацию.

- Сейчас будешь сам себя в зад трахать. Одной рукой, туда и обратно. А другой рукой дрочить. Понял? Должна получиться серия снимков. Конечно, жаль, что это не видео, но у нас с тобой все впереди. Главное - не смотри в объектив. Как будто меня нет. Как будто ты один. Веди себя естественно, то есть, как хочешь, только панораму постарайся не загораживать. А когда кончать будешь, скажи заранее, чтобы я успел кадр поймать.

Он начал щелкать вспышкой, еще когда я пальцами отыскивал собственную дырочку и пытался пристроить к ней эту штуковину. Вибрация, казалось, доставала изнутри до промежности и еще черт знает до каких мест. Плюс рояль вибрировал под моей задницей в унисон всеми своими струнами.

- Куда кончать? - спросил я. - На живот себе или на рояль?

- На рояль! Это гениально: белое на черном!

Я загнал вибратор на всю глубину. Это было офигенно - до дрожи в руках, до судороги в яйцах. Я даже выгнул спину, приподнявшись на пятках, оторвав задницу от опоры - и выстрелил фонтанчиком между ног на крышку рояля.

- Есть! - закричал Илья в восторге. - Снято! А теперь последний кадр: лицо. У тебя хорошее лицо. Счастливое. Капельки пота на лбу, волосы взъерошены. Понравилось с вибратором? Улыбнись, я сделаю крупный план.

Я улыбнулся: жалко, что ли? Он щелкнул вспышкой.

- На сегодня все. - Он опустил объектив и присел на диван, переводя дух: тоже устал. Потом спохватился: - Ах да, деньги. Чуть не забыл. - Пошарил у себя по карманам. - Вот сотня, больше при себе нет. Но будет еще. Мы же скоро увидимся. Про кино не забыл? Я тебе позвоню, когда выяснятся время и место.

- А когда примерно это может быть?

- Скоро. Думаю, через несколько дней.

Илья, наверно, решил, что у меня яйца чешутся. Типа, я такая секс-бомба, что не могу ждать. А я действительно не мог ждать. Но не поэтому. А потому, что время-то шло, счетчик - Валькин и мой - неумолимо тикал, и сегодняшняя сотня - хоть и была очень кстати, положения не спасала.

Оставалась всего неделя. Точнее, восемь дней.

В туалете застал сцену.

Стоя на коленях, положив голову на крышку унитаза - лицом к двери, - мирно спал Ваня. Он был очень бледен: так выглядят после долгой изнурительной рвоты. На нем не было ничего, даже полотенца. Его худенькая розовая попка соблазнительно выпячивалась. И к ней, к этой попке, пристроился человек - мне показалось, это был тот самый, который на пару с хозяином развлекался в спальне, - и неторопливо, с оттяжкой, трахал спавшего пацана.

Меня эта сцена не возбудила: я только что сам кончил, причем второй раз за вечер. Я тихо поссал в раковину, смыл водой и отправился на кухню - за джинсами и рубашкой, ну, и покурить заодно.

В огромной квартире было тихо и темно: кто-то, наверно, уже ушел, кто-то с кем-то спал. На кухне тоже было темно. За столом сидел человек, уронив голову на руки, на стол. Мне сперва показалось, он тоже спал. Но услышал хлюп носом, потом еще и еще, и понял - человек этот плакал.

Глаза постепенно привыкли к темноте. Я нашел свою одежду там, где ее и оставил. Оделся, достал сигарету, щелкнул зажигалкой - и узнал сидевшего по черной сетчатой маечке: Аркадия.

Присел рядом.

- Ты в порядке? Что-нибудь случилось?

- Ничего не случилось, - пробормотал Кашенька в стол, не поднимая головы. - Все как всегда.

- Так чего же ты плачешь?

Я положил ему руку на плечо. Он дернулся, стряхнул мою руку.

- С чего ты взял? Вот еще! Было бы из-за чего плакать...

Потом оторвал лицо от стола и безо всякого перехода почти закричал:

- Обидно потому что! Обидно! Понимаешь? Ни хрена ты не понимаешь. Ты такой же, как он. Как они все.

- Какой - такой же?

- Ну, такой... Ладно, отстань.

Я чувствовал, у него на языке вертелось слово "блядь". Ну, и произнес бы! Я бы не обиделся.

- Бросить все... уйти... уехать куда-нибудь... - бормотал он. - Не могу я так, Лешка, понимаешь - не могу! Да какое там - уйти!? Куда уйти? Некуда... И потом, люблю я его... Хотя ты этого не поймешь...

- Почему? Очень даже понимаю.

Он стиснул мою руку.

- У тебя девушка?

- Парень.

- И ты его любишь?

- Да.

- Я ведь думал, что ты из этих... из случайных. Которые только ради денег. Он, этот парень твой, он - гей?

- Нет.

- А он тебя любит?

- Нет.

Мы долго сидели молча. Я прикурил вторую сигарету. Потом он произнес:

- Знаешь, я ведь тебя ебать буду.

- В смысле?

Я обалдел: с чего это он вдруг?

- Мне Генрих сказал. Они с Ильей затеяли. Илья - его старая пассия. Любовь, так сказать. До отъезда в Америку Илья с ним жил. Теперь вот порно хотят вместе раскручивать: здесь снимать, а на Западе тиражировать. И мы с тобой должны... А я не хочу.

- Сниматься не хочешь или со мной не хочешь?

- Ни того, ни другого.

- Обижаешь? - Я попытался перевести все в шутку. - Чем я тебе не нравлюсь?

Но на шутку он не клюнул, а начал извиняться:

- Да ну, Леш, что ты... Ты в порядке. Просто я... Ну, как тебе объяснить? Ведь ты это ради денег делаешь, так?

- Ну.

- Это другое дело. Это как бы работа. А я, понимаешь, я не желаю быть шлюхой.

- Так кто же тебя заставляет? - совершенно искренне удивился я.

- Он.

- А пошли ты его! Скажи, что не хочешь - и все.

- И все... - эхом отозвался Аркаша. - "Все" - это он для меня. Как же я его пошлю? Это он меня послать может. И пошлет в один прекрасный день - это точно.

Кашенька встряхнулся.

- Выпить хочешь.

- Нет..

- Тогда дай закурить. Своих не держим. Потому что некурящие мы: он не любит, когда изо рта пахнет.

Я угостил. Он затянулся, прокашлялся, затянулся снова.

- Он ведь у меня первый - Генрих, Геночка мой. Первый и единственный. Представляешь, до семнадцати лет дожил, и никого у меня не было. Ни разу. Когда в последнем классе был, пошел на подготовительные курсы в консерваторию. Там мы и встретились. Нет, не на курсах, конечно: он слишком велик, чтобы работать на этих курсах. Встретились в деканате, он там царь и бог. Предложил помочь, подучить, подтянуть, домой к себе - сюда вот - пригласил. В кабинете рояль. Не видел?

- Видел.

Я вдруг подумал: а сообразил ли Илья вытереть крышку?

- Вот. Сел я за рояль, сыграл Бетховена. Генрих подошел сзади, обнял, поцеловал... Я на следующий день домой съездил - пока родители на работе были - вещи кое-какие свои взял. И все, здесь с ним остался. С родителями разошелся сразу и навсегда. Они и раньше меня подозревали, хоть и напрасно, а тут я им все выложил - и мы расстались. Не хотят принимать меня таким, какой есть - что же я-то поделать могу? Лешка, а давай все-таки выпьем, а?

- Уговорил. Наливай.

Налил. Выпили. Он попросил еще одну сигарету.

- Я не достал тебя еще?

- Нет, я слушаю.

- Потерпи уж. Кому, если не тебе? Некому... Тем более, что нам с тобой любовью заниматься предстоит.

- Аркаш, прекрати! Ты так говоришь, как будто я тебя заставляю.

- Нет, не ты, конечно. Извини... Ну, так вот. Получается, что для меня есть он - и больше никого. А для него - я, конечно, есть, но как-то... Вроде мебели. Как часть квартиры, что ли. Когда я сюда перебрался - двух недель не прошло, как он привел в дом нового пацана. Потом другого. Потом третьего. Потом стал подкладывать меня под своих приятелей. Сам это наблюдал и даже фотографировал. Да вот и сегодня - попросил меня не отказывать его друзьям. И сам со всеми перетрахался. Каждому очко свое подставил. Каждому! Тебя вот пощадил: Илье своему ненаглядному уступил, а иначе и тебе не миновать бы.

Аркаша загасил окурок.

- А ведь я стараюсь, Лешка! Ловлю любое его желание. Неужели ему меня не хватает? Или он вообще с одним не может - в принципе не может? Но что же мне-то делать?

- Уйти тебе надо - вот что.

- Опять "уйти"! Куда? Домой к предкам? Так мосты сожжены. Да и не смогу я уже с ними - даже если пустят. Так куда? Я в консерватории на первом курсе. Не работаю. Какой уж там великий пианист из меня получится... Значит, бросить все, поселиться на плешке на лавочке... И потом, пока я с ним, он хотя бы никакой заразы не подцепит.

- Так ведь не ты же один с ним. Даже сегодня - я видел.

Снова наступило долгое молчание.

- Поеду-ка я домой, пожалуй, - сказал я.

- Оставайся: поздно уже. В гостиной диван разложен.

- На этом диване уже кто-то с кем-то спит. А я устал. Не хочу больше ничего и никого. И дома не предупредил - а звонить уже поздно. Поеду. Доберусь как-нибудь. Мерси за гостеприимство.

Аркадия хрюкнул.

- Слушай, - спохватился я, - ты не знаешь, где Сережка?

- Он отвалил. Давно уже. И не один, разумеется.

- У тебя телефон его есть?

- Есть. А что?

- А то, что он тут забыл кое-что. Точнее, кое-кого. Ванечку, "варяжского гостя". Просьба: когда проснется утром, покорми его чем-нибудь. И позвони Сережке, пусть приедет и заберет. Ладно?

- Ладно. Покормлю, позвоню и сам отвезу. На тачке. Мне - лишний повод проветриться будет.

- Спасибо. Вообще присмотри за ним. Жалко пацана ведь...

Уже в прихожей, пока я надевал ботинки, Аркаша сказал:

- Знаешь что, Лешка, по-моему, ты хороший человек. Скажи, почему, ну почему у хороших людей все так хреново складывается?

Последнюю фразу он прокричал мне вослед: я уже спускался по лестнице.

Транспорт не ходил. Частника-бомбилу ловить побоялся: мне ночью повсюду чудились маньяки. Дождался свободного такси. Ехал по вымершему городу и думал о Вальке. В том смысле, что зачем я это все делаю? Ведь он, Валька мой, давно перешагнул через меня и - забыл. А я тут блядствую напропалую, в порнозвезды выбиваюсь, деньгу зашибаю - и все ради него. А хочется бросить все... Может быть, даже в церковь сходить - нет, не исповедоваться, конечно, как о таком можно рассказывать!? - но хоть свечку какому-нибудь святому угоднику поставить. Какому? У бабушки спросить? Она удивится... Нет, надо продолжать, надо спасти Вальку - я ведь обещал! Потом, после буду свечки ставить...

 19.

Проспал полдня, проснулся поздно. Спросонья в голову пришла мысль об еще одной неиспробованной возможности. Должны же быть в городе какие-нибудь заведения для "голубых". Ну там, клубы, бары - что-нибудь в этом роде. Неизвестно, пустят ли внутрь без паспорта. Но снаружи - почему бы не покрутиться? В таких местах, конечно, свои законы... Везде свои законы. В "Интуристе" свои - черт бы их побрал! На плешке свои. Хорошо бы узнать, какие законы на вокзале - да у кого узнаешь? А насчет ночной "голубой" жизни надо будет у Сережки и других ребят порасспрашивать.

Проснулся окончательно, вышел из комнаты. В доме суета: мама вещи собирает.

- Лешик проснулся. Как хорошо! А у меня через три часа поезд. Проводишь?

- Куда поезд? - опешил я.

- В Пятигорск.

- Срочная командировка?

- Нет, срочный отпуск, - отозвалась бабушка. - Маму твою срочно вызывают в Кавказские горы.

- А что? - обиделась мама. - Право на отдых гарантировано конституцией.

- Равно как и право на мужчину. Или нет - это не из конституции. Это из библии.

- Мама! Ребенок ведь в доме!

- Ладно, ладно, Люсенька, поезжай, проветрись. А Лешик уже большой. Лешик, проводишь маму на вокзал?

- Само собой, - ответил я.

Подумал: снова вокзал. Значит, выход в ночную жизнь откладывается.

Пока перекусывали перед выходом, я спросил, не звонил ли мне кто? Оказывается, звонил Никита. Несколько раз. Больше - никто.

Ну то, что Валька не звонил - это понятно. Я удивился бы, если бы он позвонил. А вот Сережка... Отвалил вчера по-тихому и, как утверждал Аркаша, не один. Я набрал его номер, никто не ответил. Все ясно: человек настолько истосковался за неделю в деревне, что теперь ударился в загул. Любопытно, с кем же все-таки он вчера ушел?

Но уж за Ваней он в любом случае рано или поздно вернется. Это ведь ему парня как бы доверили.

Подумал: не позвонить ли вчерашним хозяевам - про Ваню поинтересоваться? Но сообразил, что не знаю номера телефона. Ладно, без меня разберутся.

Теперь Никита. Я ведь сам ему сказал, чтобы позвонил в воскресенье, он и звонил. Перезвонить ему некуда: имеется ли в его общаге телефон, я не знаю.

На вокзал прибыли вовремя. Нашли поезд. Нашли купе. Мама как бы даже оправдывалась - что так вот неожиданно получилось, что она даже на работе едва успела предупредить и что едет-то всего на неделю. Просила вести себя хорошо, слушаться бабушку и не простуживаться. Я тоже просил ее не простуживаться: понятия не имею, что такое зима в горах.

Поезд ушел. Я покурил на опустевшем перроне и вернулся в здание. Проводил маму - пора было делом заняться.

Как и в прошлый раз, направился в туалет. Пристроился к писсуару. Народ слева и справа подходил, расстегивался, потом застегивался и отходил. Никто не задерживался. Стоять так долго было нельзя. Следовало выйти, побродить по залу ожидания, то да се, и потом, когда состав публики сменится, вернуться.

Я уже застегивался, когда позади из кабинки вышел человек - высокий такой, сутулый мужчина - и встал у соседнего писсуара. Я подумал: интересно - если уж он был в кабинке, неужели там все, что нужно, сделать не мог? И - повременил с уходом. А он, мужик этот, выволок наружу свой орган с большой обнаженной головкой и как бы потряхивал им, отчего тот начал вставать. Тогда и я вынул своего малыша - сначала самый кончик, прикрываясь руками, потом медленно стянул с головки кожицу, показав его весь и тоже как бы потряхивая. В разгар этого упражнения мельком взглянул на соседа. У того глаза остекленели, сойдясь, как в точке фокуса, на полуоткрытой головке моего малыша. Поблизости никого, вроде, больше не было, но я все-таки убрал малыша и застегнул брюки. На всякий случай. Клиент, вроде, клюнул уже. Теперь надо было улыбнуться ему и сказать - обязательно первым! - что-нибудь незначительное, типа приветствия. Это для меня каждый раз мучение - первым открыть рот. Но иначе нельзя: клиент, как правило, застенчив и труслив, и если сам не сделаешь первый шаг, не скажешь первое слово, то без него, клиента, то есть, и останешься.

Ну и конечно, Взгляд. Сережка однажды сказал, что у меня свой стиль и что я неотразим. Такой вот комплимент. Но это было еще до того, когда мне понадобилось ударными темпами завоевывать клиентов. Интересно, а как сейчас - в смысле неотразимости?

Этот мужик, впрочем, купился сразу. Ужасно смущаясь, бормоча под нос и проглатывая слова, пообещал заплатить и позвал в кабинку.

Вошли не одновременно, а - соблюдая предосторожность - сперва я, через полминуты он. Развернул меня спиной к себе, лицом к унитазу. Надавил ладонью на затылок - так, что мне пришлось упереться обеими руками в стену. Расстегнул на мне брюки, стянул до колен. Поплевал на свой хуй, потом себе на пальцы, и стал массировать мою дырочку. Вошел в нее одним, потом двумя пальцами. Решив, наверно, что смазал и расширил достаточно, перешел к основной части. Я знал, что будет больно. Что хуй у него толстый, что жопа моя не открыта и не расслаблена, что слюна - это далеко не то же самое, что специальная смазка. Знал - ну и что? Проституция - это работа. А работа - не всегда удовольствие.

Оказалось еще больнее, чем я думал. Ему пришлось остановиться на полпути и зажать мне рот рукой. Потому что я застонал в голос! Понимал, конечно, что нельзя издавать звуки в подобном месте, где всегда народ и стенки тонкие, но, вот ведь, не смог удержаться: настолько больно было! Может, это он такой неумелый? Вчера Илья ебал меня, точнее, заставлял ебать самого себя его хуем - и ничего ведь, терпимо было. А тут... Когда мужик этот входил в меня до конца, я кусал ему пальцы. И так как орать не получалось, я мог только шумно сопеть, стонать и кусаться.

Это продолжалось долго. А может, мне казалось, что долго - потому что больно было? И еще обстановочка: тесная кабинка, зеленые стенки, зеленая сливная труба перед глазами. Каждый раз, когда он врубался внутрь, труба эта едва не стукала меня по переносице. Во избежание такого сопроикосновения я отталкивался ладонями от стены и - насаживал себя на его хуй еще глубже.

Казалось, что это никогда не кончится. Что так вот и умру с хуем в жопе... И все-таки конец настал! Клиент проявил благородство: в последний момент извлек свое бьющееся в руках хозяйство и кончил не в меня, а на меня: я почувствовал, как по ногам вниз, под коленки, потекла его густая теплая сперма.

Он вынул салфетки, вытер, как мог, меня и себя. Застегнулся. И - только теперь улыбнулся.

- У тебя это в первый раз? - спросил шепотом.

- Да, - тоже шепотом соврал я.

- Было очень больно?

- Нет, не очень, - снова соврал я.

- У меня валюты нет. Я нашими. По курсу. Годится?

Полез за деньгами. Потом, уходя уже, сказал:

- Спасибо.

- Пожалуйста.

Вот ведь какая я блядь воспитанная!

Он ушел. Я остался. Запер за ним дверь. После такой ебли необходимо было хорошенько просраться. Ну, и подтереться получше.

Пересчитал деньги, что он мне дал. По курсу выходило примерно двадцать пять баксов. Достаточно на сегодня? Или - покурить, попить лимонаду и поохотиться еще? Очко, правда, порядком разодрано и молит о пощаде. Но можно ведь и каким-нибудь другим способом, без ебли. И кроме того, я-то сам так и не кончил. Решил умыться, пойти покурить - и дальше по настроению.

Из кабинки прошел к раковинам. Вымыл руки с мылом, смочил лицо. Поднял глаза к зеркалу и увидел: рядом, позади, стояли трое пацанов. Нет, скорее, молодых мужиков - лет по восемнадцать-двадцать, наверно. Стояли они явно не случайно: ждали меня, ждали, пока я домоюсь и повернусь к ним.

Домылся. Медленно, нехотя - а куда деваться? - повернулся. Улыбаются. Но как-то очень недобро.

Тот, что в центре стоял, чернявый, сплюнул на пол, мне под ноги.

- Слышь, парень, выйдем, поговорить надо.

- Вы чего, ребята?

Было то же состояние тела и души, как тогда, когда я трусцой семенил за ментовским капитаном. То есть, все похолодело, задрожало, оборвалось и упало куда-то вниз.

- Ничего, - ответили мне. - Надо поговорить, и все. Боишься, что ли?

Я молчал.

- И правильно, что боишься, - сказал все тот же чернявый и снова сплюнул.

- Любишь кататься, как говорится, люби и саночки возить, - нравоучительно добавил второй, белобрысый.

- Короче, пошли на выход, - сказал первый, - там поговорим.

И подтолкнули меня под плечи к выходу.

Пересекли зал ожидания: один позади, двое по бокам. Пока шли, они молчали и рукам воли не давали. Только один раз, когда я споткнулся, сразу получил удар под ребро - не сильно, но чувствительно.

Перед самым выходом я огляделся в поисках милиции. Если бы увидел - кинулся бы в ноги, прижался к сапогам - оборони, отец родной! А оборонил бы? Или пнул сапогом в лицо? Может, и тут, как в "Интуристе", все куплено-перекуплено?

Нет, ну, эти ребята - не мафия какая-нибудь! Просто скучающие от безделья отморозки. Может, и не местные даже. Вот именно: убьют, сядут в поезд и - в свою Тьмутаракань. И никто концов не найдет. И будет ли кто искать? Зачем?

Через боковой выход попали в сквер и в сотне шагов уткнулись в памятник. Уже почти совсем стемнело. Далеко слева светилась и шумела площадь, справа вдаль уходили темные склады. И - никого вокруг. Как и тогда, два дня назад. Как назло - никого!

- Туда пойдем? - Второй, который белобрысый, указал в сторону складов.

- Не, - ответил чернявый. - Далеко. Неохота. Здесь все решим. - И ко мне: - Правильно я говорю, педрила, зачем далеко ходить?

Я вжался лопатками в холодный гранит. Это конец! Это конец!

Три рожи лупились на меня в упор. Три зверские - без жалости, без искорки мысли - тупые рожи убийц. Я бы, наверно, обосрался со страха - да нечем было.

- Ребята, вы меня с кем-то путаете...

- Ну уж нет, пидяра! - прошипел чернявый. - Ты, когда тебя тот мужик дрючил в кабинке, орал на весь сортир. От удовольствия орал?

- А может, он тебе там аборт делал? - встрял белобрысый с ухмылочкой. - А ребеночка потом в унитаз спустили?

Они вдвоем заржали. А третий, до сих пор молчавший, бритый налысо - хоть и в шапке был, а видно - серьезно так произнес:

- Слушай, парень, некогда нам базар разводить. Ты, гнида такая, пидарасничаешь, а мы очищаем страну от таких, как ты.

Он сказал "страну", - подумал я. Значит, точно не местные. Те сказали бы "город".

- Санитары природы мы, - добавил белобрысый. - Понял?

Я сглотнул комок в горле и кивнул. Мне не было смешно.

- Это хорошо, - сказал бритый. - Взаимопонимание, значит, достигнуто. Теперь слушай дальше. Убивать мы тебя не будем - на первый раз. Но поучить надо. Надо ведь?

Он как-будто спрашивал у меня - не то совета, не то разрешения.

- Для начала - давай сюда деньги. Все давай. Они не по-мужски заработаны.

Что делать? Сказать, что нет денег? Обыщут ведь, найдут - и изобьют наверняка. Достал и отдал. Все, что были. В заднем кармане брюк остались только талоны на автобус.

Сказал ведь бритый, что им "некогда". Так может, отпустят? Зачем я им? Что с меня еще возьмешь?

- Хорошо, - похвалил чернявый, пересчитав деньги. - А теперь учить будем. Раздевайся.

- Вы чего, мужики?..

Я обалдел.

- Он прав, - сказал бритый. - Куртку оставим, не то легкие застудит. А штаны снимай. Продует очко, орудие труда твое - это и будет учебой.

Я не пошевелился. Не от храбрости. От ужаса. Представил себя посреди города без штанов...

- Не слышал, что ли? - шагнул вперед белобрысый. - Снимай штаны, козел! По-быстрому!

И толкнул меня сильно руками в грудь. Я не упал только потому, что падать было некуда. Стукнулся затылком о гранит пьедестала. Поднял глаза: безразличный ко всему вождь смотрел куда-то вдаль поверх нашей разборки. Этот уж точно не поможет.

Харя белобрысого дышала мне прямо в лицо гнилыми зубами. Сзади был гранит. Значит - только вперед?

И я ударил. Справа налево. Харя удивленно квакнула и упала куда-то вниз и в сторону. А я, как бык на корриде, нагнув голову, рванул вперед, не думая куда, не разбирая дороги. И - получил подножку. Упал плашмя, прокатился животом по скользкому снегу, пока не уперся лбом в чьи-то ботинки. Сообразил только прикрыть голову руками и - зажмурился: сейчас будут бить.

Чьи-то руки - сильные руки - подняли меня за подмышки, встряхнули и поставили на ноги.

- Что, сынку, одолели ляхи?

Голос показался знакомым. С лицом труднее: уже совсем стемнело Но вгляделся... Это ж бородач! Тот самый, с которым мы позавчера... Но как получилось, что он здесь - сегодня, сейчас!?

- Так это ваш сын?

- Именно что. Паршивец. С полчаса уже по всему вокзалу ищу, а он тут, оказывается. - Бородач встряхнул меня за плечи. - Признавайся: небось, выпивал с пацанами? Вон, на ногах не держишься. Ребята, он что, с вами пил или до того?

Я обернулся. Белобрысый сидел на снегу, остальные стояли. Чистый "Ревизор", немая сцена на фоне гранитного вождя.

Не отрывая левую руку от моего плеча, правую мой спаситель протянул несостоявшимся убийцам.

- Меня Тарас Григорьичем зовут. А это, стало быть, Остап Тарасыч. Непутевый. Переходный возраст... Дома ремня получит. Мы из Запорожья, проездом. А вы?

А они... они бормотали что-то нечленораздельное. Называли, наверно, свои имена - не разобрать. Предложенную руку пожали по очереди. А потом - исчезли. Растворились в темноте.

С минуту он и я стояли молча. Я переваривал происшедшее. Он молчал, обнимая меня за плечо. Потом развернул меня и повел, но не к вокзалу, а на свет, на площадь. Там, на людях, он отпустил мое плечо и просто пошел рядом. Подошли к стоянке машин. Он открыл дверцу белого "Москвича", усадил меня, сам сел на водительское сиденье, ткнул ключом в зажигание. И только тогда произнес первое слово:

- Едем ко мне?

Я не среагировал. То ли перепугался до немоты, то ли потому, что затылком стукнулся.

- Хочешь, домой отвезу?

- Нет, не хочу домой.

Почему не хотел домой, я не смог бы объяснить. Наверно, мне просто нужна была пауза. Он, впрочем, не спросил - почему. Спросил:

- У тебя где-нибудь болит?

Я потрогал затылок. Ныло немножко...

- Не, все в порядке.

Он завел мотор, включил фары и стал выруливать на площадь.

- А знаешь, я уже два дня в этом чертовом буфете сижу, тебя жду.

- Вас правда зовут Тарасом Григорьевичем?

- Почти: Тарасом Георгиевичем.

- Действительно "почти"!

- А тебя?

- Алексеем.

- Хорошее имя - Алеша... А я - Тарас. И, пожалуйста, без отчества и не на "вы".

- Значит вы... ты... мы, то есть - не из Запорожья? И фамилия наша - не Шевченко и не Бульба?

- А ты эрудит! - удивился он. - Может, еще и отличник?

- Не круглый.

- Мне и такой сойдет.

- Для чего "сойдет"?

- Хороший вопрос. Скажем так: еще не знаю.

"Москвич" катил сквозь вечерний город. Я вспомнил - и спросил:

- Насчет двух дней в поисках меня: это правда?

- Правда. Зачем мне врать.

- И сегодня...

- Сегодня я заметил тебя, когда ты только появился и прошел в туалет. Потом тебя долго не было. Это стоило мне двух лишних чашек кофе. А потом ты вышел с этими бандитами. Меня ты не заметил, хотя я размахивал руками, шапкой и - чем там еще? Пока не понял, что происходит. И пошел следом. Не сразу нашел: темно было, вы могли куда угодно свернуть. Но надо же какое совпадение! Как в старинной песенке: "на том же месте в тот же час".

- А про отца и сына - это вы заранее придумали?

- "Вы"?

- Ты.

- Нет. Цитата помогла, вовремя вспомнил. Хорошо, что они хоть на ляхов не обиделись. Это ведь "ремонтники" были?

Я пожал плечами.

- У тебя в туалете что-то с кем-то было?

- Ну...

- И они тебя отловили, так?

- Ну...

- Ладно, проехали. Тем более, что приехали. Алеш, а у тебя кличка есть?

- Апрель.

- Почему "Апрель"?

- По фамилии.

- Можно, я тебя тоже Апрелем называть буду? Апрель - это значит солнышко, тепло, почки распускаются...

- У меня с почками все в порядке: не распускаются.

Тарас сплюнул три раза через левое плечо.

- Еще и шутник!

Поднялись на верхний этаж. Он открыл дверь, шагнул внутрь, шелкнул выключателем. Я оказался в большом, точнее, длинном, с очень высоким потолком, помещении. Лампочка у двери едва освещала вешалку и галошницу, все остальное уходило вдаль и в темноту. В бесконечность. И бесконечность эта была нагромождением чего-то... я понял: это были картины!

- Вы художник?

- Художник.

- Я так и думал.

- Почему? - удивился он. - Покакому такому признаку?

- По бороде. Подумал, с такой бородой - или священник, или художник.

Он рассмеялся.

- Сомнительный метод дедукции... Однако не ошибся ведь! Разувайся. Дай куртку - повешу. И проходи. Сразу направо. Там я, собственно, и живу, все остальное - мастерская.

Справа действительно находилось жилое помещение. Импровизированная кухня с мойкой, плиткой и холодильником, стол и стулья. Дальше как бы комната: диван, кресло, торшер, книжные полки одна на другой, стойка с телевизором и в углу кровать. Такой трехстенный, с окном, закуток, где вместо четвертой стены начиналась мастерская, в темноте непонятно даже, насколько большая.

- Есть хочешь?

- Так себе.

В ванной комнате помыл руки. Пощупал затылок: там успела вырасти шишка, и болело. Хуже было, что начинала тупо ныть вся голова. Подумал: какие мы нежные, к ударам судьбы не приспособленные...

- Прошу откушать: ужин быстрого реагирования.

Улыбался Тарас настолько в бороду, что только по морщинкам, бегущим от уголков глаз, можно было заметить, что он улыбался.

Ужин состоял из черного хлеба, вареной колбасы, нарезанной тольстыми ломтями, и соленых огурцов. После вчерашних деликатесов с прибамбасами у Генриха такая простота мне даже понравилась.

- Голова болит... - не удержался и пожаловался я.

- Водки налить? - спросил Тарас. - Я всегда только так и лечусь.

Принес два стакана и из холодильника водку. Налил мне и себе. Молча чокнулись. Я выпил залпом. Горючее с воплем провалилось в желудок. Тепло с покалыванием ударило вниз, в ноги, и вверх, в голову. Хорошо!

- Закусывай.

Он протянул мне кусок хлеба с колбасой. Я закусил.

- Можно вопрос задать? А где тот, который "товарищ по жизни"? Ну, который из Адлера с двумя сумками приехал? Он не у вас?

- Значит, ты его видел?

- Видел.

- Его нет. У меня нет. Ушел.

- Почему?

- Так как-то... не сложилось. Короче, нет его. И не будет. Давай выпьем еще.

- Давайте.

Пошла вторая теплая, с иголочками, волна. Голова, вроде, и вправду, уже не так сильно болела. Скорее ее, голову, повело куда-то. Непонятно почему вдруг захотелось плакать. Не то от уюта этого, от хлеба с колбасой, не то от происшедшего со мной два часа назад, не то от отсутствия стены и, потому, ощущения мрачной бесконечности за спиной... Я, конечно, не заплакал, только шмыгнул носом. Тарас не удержался - и погладил меня по голове. И быстро убрал руку. Ну, по возрасту я ему в сыновья годился. Но ведь наши с ним отношения с самого начала сложились совсем по-другому... И меня этот его жест развеселил. Именно неожиданностью, что ли, неуместностью даже.

- Как голова? - спросил он.

- Лучше. Спасибо.

- Переночуешь? А то ведь подвезти тебя я уже не смогу.

Он щелкнул пальцем по стакану.

Я подумал: почему нет? На улице мороз, да еще надо сообразить, как отсюда до дома добираться. А в голове шумело, и усталость была такая...

- Тогда мне надо домой позвонить.

- Конечно, звони.

Бабушку я, судя по звукам на заднем плане, оторвал своим звонком от очередного телесериала. Сообщил ей, что маму проводил нормально, а вот сейчас у меня разболелась голова, и что я - да! - принял таблетку, но все-таки переночую у друга.

- Тебе же завтра в школу! Не забыл?

- Не забыл. У меня все с собой, я прямо отсюда утром в школу.

- Ты что, заранее знал, что у тебя заболит голова? Ой, Лешик, врешь ты мне все!

- Ничего я не вру! Мы с другом уроки вместе делали, поэтому я все с собой взял.

- Но скажи мне, что с тобой вообще происходит? Вчера пришел за полночь, сегодня вообще ночевать не явишься. Если уж не можешь без загулов, то хоть до каникул подождал бы.

- Ба, ну, какие загулы? Говорю же: перезанимался, устал, голова болит. Все же в порядке.

- А хозяева - там, где ты сейчас - не возражают, что ты ночевать останешься?

Я взглянул на Тараса со стаканом в руке. Ответил:

- Не возражают. Сами предложили. Спокойной ночи.

И ведь все чистая правда: остаюсь у друга, он сам предложил. Остальное - детали.

- Ну как? - спросил Тарас, когда я положил трубку.

- Без проблем.

- Тогда еще по одной?

Третью я растянул на два приема. Огурцы оказались удивительно вкусными. Наверняка домашнего посола.

- Тот парень, который из Адлера... - заговорил Тарас. - Точнее, он из города Сочи. Ты не бывал в тех краях?

- Не-а.

- Мы с ним прошлым летом там познакомились. Андреем его зовут. Потом полгода переписывались, созванивались. Мне казалось что он - это то самое... Что я, наконец, нашел. И ведь он свой приезд подгадал на мой день рождения. Мне в пятницу, когда мы с тобой встретились, сорок пять стукнуло. Вот какой я старый... Да, так я вот о чем: приехать-то он приехал, но... Не понравилось ему - ни то, как я живу, ни я сам, наверно. Думал, что едет к богатому да на все готовое. А я, уж извините - какой есть. Ко всему прочему, в поезде по дороге сюда он еще с кем-то познакомился. С кем-то, наверно, побогаче меня. Короче, переночевал он здесь, не распаковывая сумок, и наутро ушел. Мы даже не ругались. Просто он решил, что я - не то, что ему нужно. Куда ушел? К тому, с которым в поезде? Или у него еще запасные варианты были? Не знаю. Он не сказал.

Тарас налил себе еще водки. У меня на донышке еще плескалось, и мы выпили. Он был уже под заметной мухой.

- Так быстро уходил, что даже часы свои забыл. Вон они, на тумбочке у телефона. Интересно, вспомнит ли? Если вспомнит, может, вернется за ними. Я ему ключи от мастерской дал, не думал ведь, что уйдет.

И после паузы:

- Знаешь, после его ухода первое что я сделал - перестелил кровать. Какая-то дурацкая символика. "Отречемся от старого мира..." Эй, друг, Бульба-младший, да ты уже засыпаешь!

Мне стало страшно неловко: ведь человек о себе, о своей жизни рассказывал. Но глаза действительно слипались - от выпитого, от усталости. Я был ему очень благодарен. За спасение и за приют. Но меньше всего на свете мне в этот момент хотелось секса. Нет, Тарас в порядке, это во мне дело. Но как ему об этом сказать? Человек ведь обидится...

- Иди, ложись, - сказал Тарас, поднимаясь из-за стола - Сам дойдешь до кровати или помочь? А я вот тут, на диване. Это мое любимое место.

Вот это да! Впрочем, для эмоций сил не было совсем. Поблагодарил за ужин, добрел до кровати, разделся, лег. Как только я накрылся одеялом, Тарас выключил свет, пошебуршился, пристраиваясь на диване - и все стихло.

Моей последней мыслью было: почему он лег отдельно? Просто чтобы дать мне выспаться? Или побрезговал прикоснуться ко мне после приключения в вокзальном туалете? Ведь я, и правда, не помылся, не переоделся...

И самое последние ощущение этого вечера: постель пахла прачечной.

 

 

назад  продолжение