ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ



 13.

Вечер. Гостиница "Интурист". Много людей: и в гостиницу, и из гостиницы, и просто толпа течет вдоль Троицкой. Одна за другой подъезжают иномарки. Швейцары в галунах и с лампасами суетятся - чистый цирк наблюдать.

Я присаживаюсь в сторонке на парапет. В ушах наушники, а в них нечто забойно-негритянское - спасибо Сережке. Наблюдаю эти скачки взрослых людей наперегонки за чаевыми. Наблюдаю текущую мимо толпу. Наблюдаю путан: две-три "ночные бабочки" то появляются перед главным входом, то исчезают. На них шубки, но очень короткие, а под шубками - черные колготки и больше ничего. Жалко девушек. На мне все-таки джинсы, под джинсами, само собой, трусы - никаких, конечно, треников или, там, кальсон - но не колготки прозрачные ведь! Выглядят они, впрочем, как будто каждая из них только что по миллиону выиграла и теперь ищет, с кем этот миллион разделить. Профессионалки! Или конкурентки мои? Дожил...

Милиция тут как тут: все время хотя бы один мент у подъезда торчит. Но я-то, вроде, ничего противозаконного не совершаю... сижу, курю, негров слушаю.

И нервничаю. Очень! Вскакиваю, когда не могу уже усидеть, похожу вперед-назад по тротуару, снова сажусь. На часы смотрю: с понтом, жду кого-то. Никого я не жду, просто пристреливаюсь к обстановке. Надо было, наверно, не в темноту, а днем первый раз сюди прийти, но я подумал, а вдруг кто из знакомых по улице проходить будет и узнает? Иди потом объясняй - ври да не завирайся. Хотя какая здесь темнота: светло как днем, Троицкая вся в фонарях, а уж возле "Интуриста" - как в Лас-Вегасе.

И надо ноги отсюда делать - вот что!

И я, действительно, совсем было настроился отвалить восвояси - тем более, что диск закончился, а пальцы замерзли, да и менять его на другой, с такими же неграми, не хотелось. Но тут со мной заговорили. Неожиданно я обнаружил сидевшего рядом на парапете человека. И то потому лишь, что он попросил прикурить.

Человек этот заговорил о нашем замечательном городе и о его замечательных жителях, открытых и искренних. Мне оставалось толко поддакивать. Потом он перешел на личности. Точнее, на мою личность. Впрочем, задавал какие-то общие вопросы, на которые нетрудно было отвечать, и наоборот: не отвечать было бы невежливо. Потом сообщил, что остановился в этой гостинице. Поинтересовался, не замерз ли я, и, если не занят, не хотел бы пройти внутрь ради, скажем, горячего чаю - или чего покрепче?

За несколько минут до этого под навязчивый ритм негритянского рэпа я повторял про себя все те немногие иностранные слова из разных языков, какие мог вспомнить. Но всего этого не понадобилось: мой новый знакомый говорил по-русски не хуже меня.

Между делом я, памятуя Сережкины уроки, произнес нечто вроде того, что, дескать, да, город красивый и люди хорошие, однако вот, финансовые затруднения... в том числе, и у меня. Надо же было человеку намекнуть, что если я с ним и пойду, то не ради чаепития.

Он понял. Не удивился. Сказал только, что, мол, там, внутри заодно и этот вопрос решим, а то уж очень холодно становится. Поднялся и приглашающим жестом пропустил меня вперед к вертящейся входной двери.

Никогда не забуду эту дверь и за ней две шеренги швейцаров, их суровые, как у конвойных, лица.

В лифте я думал, с чего начинать деловую часть беседы. В смысле, сначала договориться о цене и потом уже выяснять, чего, собственно, клиент хочет, или наоборот, назначить цену в зависимости от запросов. Но так и не успел ничего решить.

В номере клиент вытащил конфеты и чайные пакетики и пригласил меня к столу.

- Давай знакомиться. Меня Ильей зовут.

И руку протянул для пожатия.

- Меня Алексеем. - Я пожал ему руку.

- Сколько тебе сахара?

- Две ложки, пожалуйста. Вы откуда, если не секрет?

- Не секрет. Из Лос-Анджелеса.

- В гости?

- Нет, по бизнесу. По-русски: "в командировке".

- Понятно.

Первая часть беседы, где инициатива могла оставаться за мной, явно иссякла.

- Сколько тебе лет, Алексей?

- А что?

- Ничего, просто любопытно.

- Восемнадцать.

Илья прищурил глаза.

- А если не врать?

- Через два месяца шестнадцать будет.

- Это похоже на правду. А зачем соврал?

- Не знаю... На всякий случай.

- На какой "всякий"? У вас, в России, ведь разрешено с четырнадцати.

- Разрешено - что?

- Секс разрешен.

Я не понял. Что значит, "секс разрешен с четырнадцати"? Жениться можно в восемнадцать. А секс... Ну, я и спросил:

- Как это "разрешен", "не разрешен'?

- Очень просто. Если тебе, скажем, нет четырнадцати, и ты занимаешься сексом со взрослым, то у этого взрослого могут быть неприятности. А в твои "почти шестнадцать", если ты, например, со мной сексом займешься, то ни у тебя, ни у меня проблем с властями не будет. Понял?

Вот он о чем, оказывается! Страхуется. Но неужели я даже на четырнадцать не выгляжу?

- Теперь понял. А встречный вопрос: сколько вам лет?

- Тридцать три. А что?

- Ничего, просто любопытно.

Мы оба рассмеялись и, честное слово, мне стало как-то полегче и уже не так неуютно.

- Сними куртку, тут тепло, - сказал Илья. - Давай, на вешалку повешу.

Я отдал ему куртку. Унося ее в прихожую, он в полоборота произнес:

- Ботинки тоже можешь снять. Вообще, чем больше всего снимешь, тем лучше.

Хорошо, что он возился в прихожей с моей курткой и не смотрел на меня: не пришлось краснеть и отводить глаза. Я стал расшнуровывать ботинки. К моменту его возвращения успел снять носки и свитер.

Илья остановился передо мной.

- У тебя красивые ступни, длинные пальцы... - И подняв медленно взгляд: - Шея тоже красивая. А под курткой видно не было.

Потом как-будто спохватился:

- Обещал и забыл! Сейчас выпить принесу. Ты джин пьешь?

- Я все пью.

- Тогда несу. А ты пока что продолжай процесс.

Пока он доставал из морозилки кубики льда и разливал джин в стаканы, я разделся до трусов. А что? Во-первых, в комнате было действительно тепло. А во-вторых, я ведь за этим и пришел, чего ж ломаться?

Джин со льдом оказался не таким крепким, как я ожидал.

- Ты давно этим занимаешься? - спросил Илья.

- Чем - "этим"?

Я отлично понимал, что он имел в виду, и переспросил просто из вредности.

- Вот этим: подрабатываешь.

- Снова не врать?

- На этот раз - как хочешь.

- Уже неделю.

- Срок солидный... Не спрашиваю, почему начал.

- И не надо. Все равно не скажу.

- И правильно: кому какое дело?

Почему-то эта его фраза меня немножко задела. Прозвучала она как-то так, что, вроде, кому до меня какое дело... Но то, что не ему - тут он был прав. Он ведь клиент - и только.

- А вот еще один вопрос, - продолжал Илья, - ты актив или пассив?

- В смысле?

- Да, похоже, про неделю ты не соврал. Пассив - это который снизу, то есть, тот, кого... Актив - это значит, сверху, то есть, наоборот. Вообще, что тебе в сексе больше нравится?

Мне не оставалось ничего, кроме как пожать плечами.

- Не знаю. Секс нравится. А "в сексе"...

- Хорошо, тогда другой вопрос: пятьдесят долларов тебя устроят?

Я кивнул. Прав оказался Сережка - насчет иностранцев, даже если они отечественного происхождения.

- А что делать нужно?

- Для начала я у тебя в рот возьму. Можно?

- Можно.

- Тогда подойди сюда.

Сосал Илья мастерски. Ощущения на головке, по уздечке и вдоль ствола были обалденные, и я понял, что долго так не протяну. Он, наверно, это тоже понял. Потому что остановился. Вытер губы и сказал:

- Хочу, чтобы ты меня трахнул.

Я не возражал. Хотя никогда раньше не пробовал, но почему не попробовать?

Илья извлек откуда-то презерватив, умело и совсем не больно натянул его на моего малыша во всю длину. Сам быстро разделся, лег на кровать, раздвинул ноги, поманил меня.

- Презерватив уже со смазкой. Так что, вперед!

Я встал на кровати на коленях и начал примериваться к его заднему проходу. Илья в нетерпении помогал мне руками. И вскоре я буквально провалился в его теплую глубину, "целина" оказалась порядочно распаханной. Илья охнул, потом обхватил меня руками сзади и стал подталкивать вперед, на себя.

- Давай-давай, - стонал он сквозь зубы, стискивая мою задницу, - давай сильнее!

Честное слово, я старался вовсю, двигал бедрами изо всех сил, но мне мешал презерватив. Очень мешал! Не физически даже, а как бы морально: резинка эта отвлекала и убивала удовольствие. Ощущение приближения конца никак не наступало.

Наверно, Илье это надоело. Он задрал колени повыше - так, что теперь я входил в него по самые яйца, и начал дрочить себе. Быстро кончил на собственный живот. И сразу как-то сник, размяк, расслабился. Я еще качнулся в нем несколько раз, но понял, что он устал и что ему этого уже больше не нужно. Он не возражал и не шевелился, когда я вынимал малыша. На малыше было немного говна и сильно пахло резиной. На мгновение подкатила рвота, но я справился с собой: презерватив ведь! Снять его аккуратно, вывертом наружу - и все дела. Моей-то спермы там нет, отходы односторонние.

Слез с кровати. Донес его до урны. Потом постоял в нерешительности посреди комнаты - голяком со стояком. Что дальше делать? Закругляться?

- Ну, я пойду, может?

- Как насчет еще джина? - произнес Илья, не поднимаясь с кровати, не меняя позиции и так и не стерев сперму с живота.

- Нет, мне хватит.

- Тогда возьми под торшером деньги.

Я обернулся. Действительно, на тумбочке под торшером лежали две двадцатки и десятка. Заранее приготовил, значит - а я и не заметил.

- Спасибо.

- Телефон свой, конечно, не оставишь?

Догадливый какой! Я улыбнулся:

- Конечно, не оставлю.

- Ты мне понравился. Увидимся еще? Может, мой гостиничный номер запишешь? Хотя я не бываю тут почти...

- Я завтра опять приду. Внизу буду. Захотите - подойдете.

- Тогда до завтра. И знаешь, Алексей, возможно, у меня для тебя будет предложение...

Внизу, в вестибюле, по дороге на выход к вертящейся двери, я вновь, втянув голову в плечи, прошел сквозь строй суровых швейцаров. Тех же самых или других - разве запомнишь? Выскочил наружу, на улицу, полную людей и машин, и - бегом, подальше отсюда. В полутемном переулке, в стороне от Троицкой остановился, отдышался. Но затылком и спиной как будто все еще чувствовал эти "швейцарские" взгляды.

Засмеялся в голос. Наверно, с перепугу. В смысле, от нервов. Во приключеньице!

Дома прежде чем лечь спать, сделал две вещи: спрятал заработанное в нижний ящик стола под стопку атласов мира и потом в ванной помыл малыша с мылом: очень уж он вонял резиной.

 14.

На следующий день Валька в школе не появился. Вообще, он в последне время много прогуливал. И только я один догадывался, почему: наверняка разбирался со своими мафиозными дружками, "отбивал" долги.

О каком таком "возможном предложении" говорил этот американский Илья? Показать ему город? Еще раз потрахаться за еще один полтинник? Или как у Владимира Кунина в "Интердевочке", предложит уехать с ним в его солнечный Лос-Анджелес? Нет, ну, это последнее - бред, конечно. Мама не отпустит. Да и "штатники" не впустят - на каком основании? Интердевочка, помнится, за шведа замуж вышла и уехала. Интермальчику замужество, увы, не грозит, так что об этом забудем. А вот все остальные возможные варианты, какими бы они ни были, это в любом случае лишняя денежка. Так что - эй, Валька, продержись, все будет о-кей!

Позвонил Вальке после школы. Его дома не оказалось, трубку снял его отец.

- Передайте ему, пожалуйста, что все будет в порядке, - попросил я.

- Хорошо... - удивленно ответила трубка.

Конечно, кто бы смог понять, о чем я? А мне просто было совершенно необходимо произнести это вслух. И что бы Валька об этом узнал: что все будет в порядке.

В сумерках подошел к "Интуристу". Присел на парапет в стороне от входа, огляделся - все как вчера: многолюдно, шумно, иномарки подъезжают, швейцары суетятся. Сунул в уши наушники, запустил плэйер с неграми, закурил и приготовился ждать. Вчерашнего Илью. А может, еще кого-нибудь.

Не прошло и пяти минут как - дождался! Передо мной нарисовался в полной форме - в шинели, ушанке с гербом и кобурой на поясе - капитан милиции. Стоял, смотрел сверху вниз и молчал. Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Внутри все оборвалось. Кажется, я даже перестал дышать. Смотрел снизу в его невозмутимое лицо, как щенок, который только что нагадил на ковер и знает, что сейчас его будут бить.

Насмотревшись на меня и намолчавшись вдоволь, мент поманил меня пальцем и сам двинул по тротуару. Я вскочил, вытащил из ушей музыку и засеменил за ним.

"Вот и все! Вот и все!" - колотилось одновременно в голове и в груди.

Капитан завернул за угол гостиницы, я - за ним. Остановились перед боковой дверью с надписью "Милиция". Он открыл дверь, пропустил меня внутрь и вошел следом. Провел через коридор, через пустую приемную, потом указал направо, на дверь, пропустил меня, зашел сам и закрыл за собой.

Я оказался в небольшой комнате. Посередине стол, по эту сторону два стула, по ту один. На стене портрет президента. На другой стене полка с толстенными кодексами.

- Садись.

Это было первое слово, которое я от него услышал. Капитан указал на один из двух стульев. Сам прошел по ту сторону стола. Сел. Открыл ящик, вынул оттуда лист бумаги и из кармана - ручку. Представился:

- Капитан Семенов.

Спросил:

- Документы есть? Паспорт?

- Мне еще нет шестнадцати, паспорт не положен.

- Ладно, потом все проверим. - Он поерзал, устраиваясь на стуле поудобнее. - Фамилия?

Не умею я, как пишут в книгах, "лихорадочно соображать". Не умею - и все. В ситуациях вроде этой, или, например, когда мама на чем-то меня ловила, или попав за курение в туалете в кабинет завуча - я из гомо сапиенса моментально превращаюсь в агонизирующий сгусток вонючего белка.

И вот вопрос: врать или не врать? Все равно ведь проверят, и ложь сразу же обнаружится. И ко всему прочему добавится "дача заведомо ложных показаний", а то и почище: "сопротивление представителю власти".

Мент подождал, помолчал, потом, не повышая голоса и как бы ничуть не раздражаясь, повторил вопрос:

- Фамилия?

- Апреленко.

- Не слышу. Повтори.

Я повторил. Он записал.

- Имя?

- Алексей.

- Отчество?

- Николаевич.

- Место жительства?

- Слободской проезд, шестнадцать, квартира четыре.

- Род занятий?

- В школе учусь.

- Вот именно! - Мент бросил ручку, качнулся вверх и прочь от стола. - Именно!

Он обошел стол, снял шинель, повесил ее на крюк возле двери, туда же поместил ушанку. Обошел меня сзади - я вжал уши в плечи - и вернулся на свое место.

- Продолжим. - И долго молча смотрел на меня в упор.

За то время, что он ходил кругами, я немного успокоился и решил перейти в наступление.

- Да в чем дело-то? - Я попытался сделать лицо возмущенного гражданина. - Сидел, отдыхал, музыку слушал, и вдруг - милиция...

Тон у меня получился какой-то плаксивый. Более плаксивый, чем нужно было. Но ведь и перепугался я насмерть.

- Не понимаешь, значит, почему ты здесь?

В капитановых глазах, кроме усталости, ничего не читалось.

- Не понимаю.

- В какой школе учишься?

- В сто двенадцатой.

Его ручка замерла над бумагой.

- Это которая на Фрунзенской?

- Она самая.

- Имени кого школа?

- Никого, насколько мне известно...

- А была имени Клары Цеткин. Когда я там учился.

Вот это встреча! У нас с ментом, оказывается, общая "альма матэр". На целую минуту мент уплыл в воспоминания. Потом встрепенулся, собрался, уставился в меня - глаза злее прежнего.

- Ну что, Алексей Николаевич, будем оформлять явку с повинной?

- С какой повинной? В чем я виноват-то?

- Так-таки и не знаем? И не догадываемся даже?

- Не-а...

- Тогда явки с повинной не получится. И на суде прокурор накрутит по полной.

В этот момент я вспомнил сразу всех писателей, которые утверждали, что человек может запросто обосраться со страху: внизу живота возникла предательская такая легкость...

- А для начала, - продолжал безжалостный мент, - в школу сообщим. Родителям тоже. У тебя отец есть?

- Нету.

- А мать?

- Есть.

- Зовут ее как?

- Людмила Владимировна.

Он записал. Потом оторвался от бумаги и произнес:

- Вчера в семь вечера тебя видели с туристом из Соединенных Штатов. Ты прошел в его номер и находился там около полутора часов. Сколько он тебе заплатил?

В груди и в висках снова застучало: "Вот и все!"

Опираясь на ладони, мент поднялся из-за стола.

- Сколько он тебе заплатил? Отвечай, сволочь!

- Нисколько, - прошептал я.

Я знал: блядство нехорошо, а блядство за деньги - еще хуже, потому что статья. Сообразил, что надо держать хотя бы этот последний рубеж. Как они докажут?

- Что-нибудь подарил он тебе? Шмотки какие-нибудь?

- Нет. Ничего.

- Так зачем же ты туда ходил?

- Просто так. А что - нельзя?

- Просто так, говоришь? А не знаешь того, что ты не первый, кого он в номер к себе зазвал. И те, которые до тебя были, все нам рассказали. Так что же мы, Алексей Николаевич, делать будем? Оформлять явку с повинной? Или передадим дело в прокуратуру по статье за проституцию?

Он выдержал паузу - победную такую. Потом придвинулся поближе, наклонился над столом и перешел на полушепот:

- На вашем профессиональном языке это называется "работать" - так, кажется? А работать - значит, зарабатывать. А зарабатывать - значит, надо и тратить. Ничего не поделаешь: закон природы. Так вот, такие, как ты - "работающие" - все они отстегивают швейцарам, портье, горничным. Через них и нам копеечка перепадает. Спросишь, нам, дескать, за что? А за то, что когда вдруг кто-то почему-то не отстегивает, то зовут нас. Меня, например. И вот ты сидишь здесь и обсираешься со страху. Так? - И повысив голос: - Так, я спрашиваю?

Я молчал.

Я понимал, что это - конец. Мама... бабушка... школа... Конец всей моей дурацкой жизни. Валька - он вообще в мою сторону смотреть не станет.

Капитан поднялся, обошел вокруг стола, встал напротив. Улыбнулся - зло, нехорошо как-то. Я понял: сейчас ударит. Приготовился, сжался весь. Куда бить будет? По лицу?

- А может, по-другому поступим? Пососешь, шлюшка, мою елду, я тебя и отпущу на все четыре. И блядствуй себе дальше. Пока другому не попадешься. А? Пососешь?

Он вплотную придвинулся к моему лицу, расстегнул - чуть не пальцами мне по щеке - ширинку, вынул свою полувставшую сизую елду, ткнул залупой мне в нос.

- Давай, соси, пидарчонок! Укусишь - прибью на месте.

Я стал сосать. Торопливо. Думая только о том, чтобы не задеть зубами: ведь и правда, прибьет. Слюна с подбородка капала на пол между ментовских ботинок. Может, не обманет? Может, отпустит?

Внезапно все кончилось: мент оттолкнул меня, быстро спрятал свое хозяйство и застегнул брюки. Я оглянулся на дверь - может, вошел кто-нибудь? Нет, никого. Мы по-прежнему были одни. И я, вроде, не кусал... Что же случилось?

Мент отошел, встал у окна, спиной ко мне, и долго молчал. И я тоже молча сидел, боясь пошевелиться, с каплей слюны на подбородке.

- Как, говоришь, зовут? - спросил он, не оборачиваясь.

- Алеша.

- Тебе пятнадцать?

- Да.

- У меня сыну четырнадцать. Почти твой ровесник. - Он обернулся. - Чем-то на тебя похож. Редко вижу его: мы с женой в разводе, он с ней живет.

Капитан медленно опустился на пол вдоль батареи у окна и - завыл.

- А вдруг и он - как ты?..

Это было все, что я смог разобрать. Остальное было нечленораздельно. Капитан сидел на полу, боком к горячей батарее, и плакал.

Потом он отнял руки от лица и взглянул в мою сторону.

- Прости меня, Алеша. И уходи. Поскорее и подальше. Уходи отсюда!

Шепот перешел в крик. Убегая из комнаты по коридору, хлопая дверьми, я слышал этот его крик.

Выскочил на улицу. Не глядя по сторонам, пересек по диагонали проезжую часть. Машины тормозили и зло гудели. Дальше, не оглядываясь - вперед. Бежал долго, не зная куда, пока не очнулся перед музеем.

Музей, к счастью, был еще открыт, и через несколько минут я уже сидел на бархатной скамеечке у ног моего бога Давида-Аполлона-Вальки. Ничего я у него не просил, просто благодарил за то, что он - есть, за то, что бережет меня, что сегодня дождался, не дал музею закрыться. За то, что он красив и добр. Как и подобает богу. Увы, не людям... Вот Валька: красивый, но ведь не добрый... А Сережка наоборот - добрый, но некрасивый. Если бы можно было выбирать, кого любить, то наверно я выбрал бы Сережку. Потому что с ним мне легко. А с Валькой нет. Но ничего же не поделаешь, люблю-то я Вальку! А может быть, когда он узнает, на что я ради него иду - может, тогда он ко мне переменится?

Через зал к выходу шел человек. Остановился, склонился надо мной.

- Ты плачешь. Что-нибудь случилось?

Я размазал влагу по щекам. Вот те на! Похоже, действительно плакал. Виновато улыбнулся:

- Нет-нет, все в порядке.

Вокруг начали гасить свет. Пора было на выход.

Уже на улице он, человек этот, спросил:

- Тебе есть куда идти?

- Да. Спасибо. Все в порядке.

Мама в прихожей спросила:

- Ты чего такой какой-то... не такой?

- Ничего, - ответил я. - Устал, замерз, и завтра зачет по истории.

Ни словом не соврал!

С мамой вообще легко: в кишки не лезет. У нее своя жизнь, она ведь не старая еще.

Подумал - не рассказать ли ей все?

А что - "все"? Все? Убить сразу и ее, и себя? Первое, что она сделает - потащит меня к психиатру: переделайте, мол, мне сына. И никогда уже не будет мне хорошо в моем родном доме.

Выходит, что не всегда "горькая правда" лучше, чем "сладкая ложь". А есть ведь еще "ложь во спасение". Да и не ложь даже - умолчание!

- Вот и молчи, - приказал я себе. - Не порть ни себе, ни другим жизнь.

 15.

Два дня я был паинькой. После школы - домой. Даже домашнее задание делать начал - чем до сих пор не злоупотреблял: некогда все было. По вечерам выходил на полчаса во двор - поболтать и покурить с ребятами. На их вопросы, типа, где это я последнее время пропадаю, отвечал, что хожу на плавание, ну, и еще дела всякие. Длинный Славка, мой сосед и приятель с первого класса, поставил диагноз. Мол, cherche la femme, и был страшно горд своим открытием. Я в ответ сделал загадочное лицо, сказал: "Ну..." - и тема была закрыта. У каждого, в конце концов, свои заморочки с примочками, кому охота в чужих копаться, да еще без приглашения. В смысле, если не подставляться.

Валька в школе вообще перестал появляться. Даже на зачет по истории не пришел. Я понимал: у него своя "история" раскручивалась. Дома застать его не удавалось, он там либо не бывал, либо не подходил к телефону.

На третий день - то ли нервы немного успокоились, то ли гормоны проснулись - но мне стало скучно. Позвонил Сережке. Подошла его мама - мне уже доводилось общаться с ней по телефону, она меня вспомнила. Сказала, что у него каникулы, и он уехал на несколько дней в деревню.

Извлек из-под атласов мира свои накопления, пересчитал: сто девяносто долларов, включая последние пятьдесят от иностранца Ильи. Он, может, и еще заплатил бы - да как его найти? К "Интуристу" мне за версту соваться нельзя. А ведь уже почти две недели прошло из срока, отпущенного Вальке. И, как назло, Сережки нет в городе, посоветоваться не с кем!

Приехал на плешку. Присел на ступенях театра, и едва успел закурить, как был "снят". Непримечательной личностью средних лет в очках. Из тех, которые ничем не запоминаются, и предложи тот же капитан Семенов через день-другой опознать - ничего не выйдет. На цифру двадцать бы получен утвердительный кивок, и я повел его в тот самый многострадальный угловой подъезд на Пушкинской. Клиент хотел меня трахнуть. Извлек из кармана пластмассовую бутылочку с импортной смазкой. Но я отказался: неприятно трахаться в таких условиях - под лестницей, где ни подтереться, ни подмыться. Пососал ему немного, а когда надоело, смазал его член этой его импортной жидкостью и стал дрочить. Никто меня этому не учил, даже и не знаю, как в голову пришло, но клиенту, похоже, понравилось. Он постанывал, обняв меня за плечо, выгибался животом вперед и довольно быстро кончил.

У подъезда расстались. Я оттер снегом руки и вернулся на плешку. Подумал, что это хорошо, что мне не пришлось кончать. Остались силы и настроение на следующую серию.

В скверике наткнулся на одного из Сережкиных - а значит, и моих уже - знакомых. Одного из завсегдатаев плешки, из тех, кого Сережка обзывал пидовками. Он, парень этот, обрадовался мне. Может, просто потому, что никого из тусовки больше не было. Щелкнул зажигалкой, мы закурили.

- Я так понимаю, - сказал он, - у тебя сегодня "рабочий день". Видел, как ты уходил с тем мужиком, Не прошло получаса, и ты снова здесь. Неужели так сильно деньги нужны?

Красивое лицо, с тонкими чертами, яркие пухлые губы, черные кудри из-под шапки. Переодеть - и никакой косметики не надо: стопроцентная девушка! Причем, красивая.

Что я знаю о нем? Все на плешке называют его Аркадией. Наверно, Аркадий - его настоящее имя. Его друзья-подружки зовут его уменьшительно-ласкательным "Каша" и даже "Кашенька". Недавно ему исполнилось восемнадцать. По этому поводу прямо тут, у фонтана, была распита бутылка шампанского - в моем присутствии, точнее, при моем участии. Что еще я знаю? Что живет он с любовником, который его, собственно, и содержит. На плешке Кашенька бывает часто, но я не замечал, чтобы он "работал налево". Мажет, верность хранит, а может, деньги не нужны. А может - и то, и другое. В таком случае человеку остается только позавидовать.

Но я совершенно не собирался распахивать перед ним душу. Ответил только:

- Ну да, нужны.

- Интересно, зачем? На бездомного сиротку ты не тянешь.

- Какая разница? - огрызнулся я. - Нужны, и все.

- Не хочешь исповедываться - не надо. Не отпущу тебе грехи, только и всего. - Аркадия сложил руки на коленях: чистая девица из пансиона! - Тут, на плешке, много не заработаешь. У "Интуриста" верняк, но опасно: менты. Еще можно на вокзале попробовать. Буфеты, туалеты, залы ожидания - много скучающей публики. Там, конечно, свои опасности.

- Какие, например?

- Например, "ремонтники". Эти пострашнее ментов. Покалечат, а то и убить могут.

- За что?

- Ни за что. Просто так. У них спорт такой: очищать планету от "голубых".

- А как они вычисляют, кто "голубой", а кто нет?

И тут же подумал: Аркадию вычислить, уж точно, нетрудно.

- Очень просто. Такой сам прикинется "голубым", станет тебя снимать, ты клюнешь, пойдешь с ним. А за углом - двое его приятелей с монтировками ждут.

- С тобой такое было?

- Было. Без монтировок, правда, обошлось. Больше я с незнакомыми никогда в жизни не пойду! Ни за какие деньги!

Я подумал, что мне такое решение, увы, не подходит. Мне-то как раз с незнакомыми и приходится дело иметь.

Аркадия всплеснул руками и повернулся ко мне всем корпусом:

- Слушай, я хочу тебя на субботу в гости пригласить. Придешь?

- Куда?

- Ко мне. Точнее, к нам. Мой сладкий папочка решил пир горой устроить. Велел всех моих друзей позвать. Ну, не всех, а которые посимпатичнее. Вот я тебя и зову.

- Потому что друг или потому что симпатичный?

- Нет, потому что противный. Тебе бы следователем работать. Почему да почему... Так что - придешь?

- Не знаю...

- Приходи. Будет веселая компания, море выпивки, видео, музычка... Придешь?

- Приду. Куда приходить-то? И когда?

- В час дня. Вот сюда, на это самое место. Я за тобой приеду на шикарной тачке!

- Принести с собой чего-нибудь?

- Ничего не надо, все будет.

- Форма одежды?

- Минимальная.

- Дурак! - Я не удержался и хрюкнул.

В этот момент подлетели еще две "подружки". Со мной поздоровались за руку, с Кашенькой расцеловались. И - защебетали.

Было ясно: "поработать" мне уже не удастся. А так оставаться - смысла не было. Ну, я по-тихому и отвалил.

Поехал в бассейн. Поплавал совсем недолго: после торчания на плешке на морозе - постоять подольше под горячим душем было наслаждением. От нечего делать решил поупражнять "Голос Тела". Запрокидываешь голову, подставляя лицо струе воды, выгибаешь спину - в профиль или полу-профиль должно лучше всего смотреться. Согнув руки в локтях, кладешь ладони на грудь и держишь их в этом положении, прикрывая соски. Это, правда, очень по-женски, но все равно эротично. Потом медленно скользишь ладонями по животу, вниз, к гениталиям. Одной рукой играешь с яйцами - как будто моешь их. Другой сдвигаешь и надвигаешь "крайнюю плоть" - и снова, как будто моешь. Если малыш немного привстанет при этом - даже лучше. Если же встанет по полной программе, то нужно отвернуться. Точнее, повернуться к объекту, то есть, к соблазняемому, спиной. Но не слишком быстро, а так, чтобы объект успел заметить твой стояк.

Еще можно поиграть с плавками. Например, убедившись, что объект заметил растущую в них выпуклость, засмущаться, потом проверить, замечено ли также и смущение, и отвернуться. А отвернувшись - тут же снять плавки: просто потому, что выпуклости твоей в них тесно. Объект получает, во-первых, твое смущение, то есть, внимание, во-вторых, снятие плавок у него на глазах - а это возбуждает, и наконец, в-третьих, трогательную беззащитность голой попки.

Идем дальше. Вариант "потереть спинку" более агрессивен. Если тебя просят потереть, это уже почти означает, что тебя хотят. А после того, как ты потрешь эту чью-то спину, если предложат потереть спину тебе - это однозначно "предложение". Не нравится объект - не подставляй спину. Нравится - подставь, расслабься и получай удовольствие. В случае, когда это не на тебя, а ты на кого-то глаз положил, схема та же самая: попроси его потереть себе, поблагодари и предложи потереть ему. Если согласится, свободной рукой можешь безнаказанно шарить по его плечам, груди, животу, а дальше - уж как сложится.

Короче, вариантов бесконечное множество. И применяется - или не применяется - каждый из них - по отдельности или в сочетании с другими - по обстоятельствам, по настроению, в зависимости от объекта и, черт еще знает, в зависимости от чего. Есть у нас, в конце концов, шестое чувство или нет!?

Но что важно: если в твоем случайном визави нет ни капли влечения к своему полу, то он ничего и не заметит - сколько ни массируй перед ним собственные соски. Стоит человек под душем, греется, моется - и не более того.

Я так увлекся упражнением, что не сразу заметил зрителя. Напротив, в кабинке, стоял худенький парнишка в ядовито-зеленых трусах. Замерев и раскрыв рот, он пялился на меня широко распахнутыми глазищами. Он даже забыл включить душ - хотя бы для приличия, и его сухие рыжие патлы смешно торчали во все стороны, придавая его потерянной мордашке комическое выражение. Что касается трусов его - я автоматически бросил взгляд: там стояло.

Работает, значит, "Голос Тела" - мое изобретение, эдакая новая банно-душевая Кама Сутра!

Парнишка показался мне симпатичным. Впрочем, выбора вокруг все равно не было. И я перешел к варианту "потереть спинку".

Визави закрыл рот, сглотнул слюну и стал намыливать мне спину. В усердии своем он то и дело касался возбужденным своим хозяйством моей ляжки, и каждый раз отдвигался, буквально отдергивался, как от электрического провода. От этой игры мой малыш встал окончательно. Но на мне-то плавок не было! И когда со спиной было покончено, и я предложил ему ответную услугу, то стоял я перед ним, совершенно бесстыдно нацелясь ему в пупок своей налившейся головкой. От такой откровенности он, похоже, обалдел окончательно, и на "потереть спину" согласился. Однако на предложение снять плавки - сквозь стиснутые зубы простонал "нет!". И я тер ему спину и сам терся своим малышом по его ядовито-зеленой маленькой попке. Моя левая рука охватывала его грудь, правая с мочалкой двигалась по спине, животом я прижимался к нему сзади, и все это вместе создавало ритмическое движение и - о черт! - я кончил ему на спину. Размазал сперму мыльной мочалкой и почему-то извинился. Что значит - "почему-то"? Ясно, почему: это было как бы насилием с моей стороны. Он ведь не просил и не разрешал. Нет, телесно, физически я, вроде, ничего такого не сделал, и сперма моя не заразна и легко смывается. А все-таки не должен был я этого делать. Вон как он задрожал весь. Понял ли, что я кончил на него? Похоже, что - да.

Не оборачиваясь, он постоял спиной ко мне под моим душем - ровно столько, чтобы смыть с себя мыло и все остальное - и молча, не поднимая на меня глаз, ушел.

А я неторопливо домывался и чувствовал себя сволочью. Развратником. Обязан же я понимать разницу между клиентами своими и невинным пацаном! Обязан! Вот он убежал - и правильно сделал. Вопрос: пойдет ли жаловаться бассейновому начальству? Если да, то что они смогут доказать? Ничего. Значит, в самом худшем случае просто попрут меня отсюда. Это, конечно, будет грустно, но не смертельно. Хуже то, что я человека обидел. Ну, не обидел - расстроил... короче, нагло использовал.

Однако он, парнишка этот, не стал действовать ни по одному из моих сценариев. Он просто ждал меня на выходе. Зачем? Морду набить? Бесспорно, он имел на это право. И хоть я, вроде, покрепче и пошире в плечах, можно ли мне пускать кулаки в ответ?

Он шагнул мне навстречу.

- Извини, что я так... жарко там, душно очень было... - Протянул растопыренную ладонь: - Никита.

- Алексей. - Я ответил на пожатие. Достал сигареты - Хочешь?

- Спасибо, не курю. А вообще-то, за знакомство...

Он прикурил, выпустил дым, и я заметил - парень не затягивается. Была ли эта сигарета первой в его жизни? Я снова чувствовал себя подонком: что за день я человеку устроил!?

Помимо рыжей шевелюры, примечательны были веснушки - это в феврале-то! - и большие ярко-синие глаза, веселые и добрые. Он явно не держал на меня обиды.

- Ты далеко отсюда живешь? - спросил я просто так, чтобы что-то спросить.

- На Чайковского. А ты?

- На Слободском. Знаешь?

- Знаю.

Дальше курили молча. Он, похоже, не торопился прощаться. Я подумал - может, пойти куда-нибудь, например, угостить его пельменями? Но у меня уже созрел совсем другой план, в котором Никите места не было: съездить на вокзал, присмотреться, пристреляться. Ведь дни-то идут, счетчик щелкает - Валькин счетчик, а значит, и мой тоже: я ведь обещал! Надо работать, пельмени подождут.

Расставаясь, я написал на бумажке номер моего телефона. Не побоялся. Парень этот вызывал какое-то такое чувство, типа того, что зла он сделать не может. И стал он третьим обладателем моего номера, после Вальки и Сережки, третьим из тех, кто знал про мое второе "я".

 16.

Вокзал есть вокзал в любое время суток: покорное бездействие ожидающих и смешная суета опаздывающих.

Я начал с рекогносцировки. С осмотра будущего рабочего места. То есть, пошел в туалет. Это было узкое длинное кафельное помещение. По левой стене ряд писсуаров без перегородок - это хорошо: соседей видно. По левой стене кабинки, перегородки до пола и двери изнутри закрываются. Это тоже хорошо. С точки зрения быстрого секса. То есть, можно зайти внутрь, закрыться, и если не сильно шуметь, никто не обратит внимания. В торце у входа рукомойники, над каждым зеркало. И это тоже хорошо: моешь руки и обозреваешь все помещение.

Постоял, отлил и, поскольку соблазнять некого было, вернулся в зал ожидания. Здесь, сидя в крайних креслах и листая газету, удобно обозревать туалет, входящих и выходящих. Что еще? Буфет. У стойки тоже можно сидеть подолгу, и оттуда тоже виден вход в туалет, да и весь зал ожидания.

Заметив буфет, почувствовал голод. Это после всех упражнений-то: сначала на плешке, потом в бассейне. Присел за стойку, заказал у тетки - типичная такая буфетчица - бутылку лимонада и два пирожка.

- Мы, кажется, встречались. Причем совсем недавно.

Я повернулся на голос. Рядом сидел мужчина - старый, но не слишком, короткая борода с проседью - и улыбался мне.

- Не помнишь меня?

- Нет?

Я действительно не помнил его.

- Третьего дня. В музее. В итальянском зале. Вспоминаешь?

- Ну...

- Ты сидел в пустом зале. Музей закрывался. Мы вместе на улицу вышли. Я тебя запомнил: не каждый день встречаешь плачущего человека в музее.

- Не плакал я. Просто настроение было такое...

Теперь я вспомнил его.

- А что здесь делаешь? - спросил он. - Уезжаешь, приезжаешь, провожаешь или встречаешь?

- Ни то, ни другое, ни третье, ни четвертое: выпиваю и закусываю. А вы?

- Встречаю. Поезд из Адлера задерживается на полтора часа, вот и сижу тут. Тоже выпиваю и закусываю.

- Кого встречаете? Жену? С курорта возвращается?

Вопрос про жену - это один из профессиональных приемов. Точно так же, как раскручивая молодого парня, начинаешь с вопроса, есть ли у него девушка, то имея дело со взрослым, надо начинать с вопроса о жене. Конечно, это не означает, что женатый человек никогда не станет твоим клиентом. Вон сколько бисексуалов и сколько геев, которые женятся просто потому, что так надо. Верно и обратное: неженатый человек - совсем не обязательно гей.

И все же вопрос о наличии жены - ключевой. Из своего двухнедельного опыта я знал: от того, что и - главное - как, с какой интонацией, человек ответит, зависит все остальное: и дальнейшее направление беседы, и факт взаимного интереса - или отсутствие такового.

- Для курорта, вроде, не сезон, - усмехнулся он. - Да и жены нету. Была. Давно расстались. Товарища встречаю.

- По работе? - не отставал я.

- По жизни.

"Товарищ по жизни" - это интересно. Это могло означать все, что угодно. В том числе и - для меня - возможность заработать свои двадцать долларов.

И я решил включить Взгляд.

Это нелегко объяснить. Не то чтоб я трудился над этим, торчал часами перед зеркалом, анализировал - нет, наверно, это естественным образом произошло из моей блядской сущности, о которой я до поры до времени знать не знал. Но вот за последние дни уже четыре совершенно разных человека купились на этот мой Взгляд. То есть, сами подходили ко мне. Как сказал бы Сережка - инициировали контакт. И выходило, что, вроде, не я навязывался со своей услугой, а наоборот, меня просили, даже уговаривали оказать эту самую услугу.

Для такого "кролика", как я, вопрос начала, старта, инициативы был критическим. Сколько потенциальных клиентов упустил я из-за этой своей непобедимой стеснительности!

Короче, включил я этот свой Взгляд: снизу вверх, немного наискось, чуть-чуть совсем улыбки. Мой собеседник сглотнул слюну и вернул на блюдце недонесенный до рта стакан чая. Чувствительная натура! Встряхнулся и спросил:

- У тебя девушка есть?

Я отрицательно покачал головой.

- Была?

Я вспомнил дискотечную Ленку и ответил неопределенным жестом.

- А парень?

Вот она, критическая точка! Тут я обязан был ему помочь. Потому что если я хочу, чтобы все прямо сейчас закончилось ничем, мне нужно лишь сделать удивленное лицо и спросить: "В смысле?" Он сдаст назад, типа: "Я хотел сказать, друзья у тебя есть?" Мне останется лишь спустить все на тормозах, вроде того, что, конечно, есть и, извиняюсь, мне пора... И все: мы мирно разойдемся.

Разве мне этого нужно?

Идем другим путем.

- Парень?.. - неторопливо переспрашиваю я. - Не-а.

И улыбаюсь. Чуть смущенно и чуть пошире, чем раньше. В развитие упражнения Взгляд. Типа, я вот он весь, бери меня, тепленького.

И не ошибся. Он - взял. Заглотил наживку. Ответил на мой Взгляд своим Взглядом.

- Ты это ради удовольствия или чтобы заработать?

Есть такие люди, которым во всем тебуется определенность. Что ж, пожалуйста, жалко, что ли?

- И то, и другое. А что - так не бывает?

- Бывает, наверно... - Он огдяделся: - Пойдем?

- Пойдем.

- А куда?

- Может, в туалет: там кабинки запираются?

- Н-нет... - поморщился он. - Там как-то... нет. Давай куда-нибудь наружу? На природу, так сказать?

Боковым выходом попали "на природу": в привокзальный скверик. Справа за углом вокзала горела огнями и шумела площадь, слева вдаль уходила череда каких-то складских помещений, а здесь было пусто. Я слышал, что когда вокзал перестраивали, эта территория между улицей, зданием вокзала и жилым кварталом планировалась как центр композиции. И посреди вновь разбитого сквера воздвигли памятник вождю и основателю. Чего-то, однако, архитекторы не учли, и поток пассажиров, а значит, и все палатки и киоски, и даже стоянка такси переместились на противоположную сторону комплекса. И через скверик этот, помимо рабочих всех этих складов и депо, почти никто не ходил. А по вечерам - и подавно.

Тишина здесь прерывалась изредка еле различимыми объявлениями по вокзальному радио.

- Пойдем подальше, к складам, - предложил он. - В такое время там никого не должно быть.

Я огляделся - никого: пусто и темно, свет едва доходит с площади. А там, дальше, вообще темнота. На ум пришел Аркаша с его ужастиками про "ремонтников". Отсюда до людной улицы рукой подать, в случае чего - добегу, а оттуда, от скдалов этих...

- А может, прямо здесь?

Чего я испугался - не знаю. Человек этот никак не походил на маньяка-убийцу.

- Как скажешь: здесь - так здесь.

Он стоял спиной к памятнику. Я стал расстегивать на нем брюки - пока он не передумал. Потом присел на корточки и взял в рот. Его член вначале был совсем маленьким, спавшим. Я поиграл с ним руками, губами и языком, и он стал расти у меня во рту.

Краем глаза я видел светившиеся вдалеке окна. Подумал, что с такого расстояния, да еще в темноте даже в бинокль не разглядеть, чем мы тут занимаемся.

Поднял глаза наверх. Клиент изогнулся назад, на пьедестал, запрокинул голову, а над ним под темным, без звезд, небом высился черный контур вождя. Это было очень круто!

Мне даже пришлось встряхнуться, чтобы вернуться к своим обязанностям. Клиент наверняка подумал, что это я от холода. А я сосал глубоко и быстро, помогая себе, точнее ему, обеими руками.

- Я кончаю! - прохрипел он надо мной. Судорожно вырвался из моего рта и, тихо постанывая, спустил на снег.

Я поднялся с колен и стоял рядом, ждал, пока он отдышится. И вот он отдышался и сказал:

- Спасибо. Теперь моя очередь.

Я не был уверен, что я хотел этого. Помимо того, что было холодно, я просто устал за весь этот долгий день.

Вокзальное радио, теряя на ветру слова, объявило о прибытии поезда из Адлера.

Клиент заторопился, извинился, пожал мне руку на прощание и ушел.

Я закурил. Проверил карман с сегодняшним заработком. Потом сообразил, что торчу один, в темноте и на морозе, под недружелюбным взглядом забытого всеми гранитного идола - и рванул назад, в здание вокзала - к людям, свету и теплу.

Попросил у буфетчицы стакан горячего кофе. Через двери, ведущие к платформам, потянулся народ с только что прибывшего поезда. Мне стало вдруг ужасно любопытно, кого все-таки встречал мой клиент. Я устроился поудобнее с кофе в дальнем углу буфетной стойки и решил ждать. И вот наконец мелькнула его борода. Рядом с ним шел молодой длинноволосый парень без шапки с двумя сумками, одну из которых нес мой бородач. Он что-то все время говорил тому парню, жестикулировал свободной рукой и вообще весь светился. Его "товарищ по жизни" явно не соответствовал: брел, опустив глаза, и не чувствовалось в нем никакой особой радости. Может, устал с дороги?..

 17.

Никита позвонил на следующий же день. Я задержался в школе - "хвосты" сдавал, и он говорил с бабушкой. Когда я пришел, она мне сообщила, что "звонил некий Никита, сказал что перезвонит попозже". От себя бабушка добавила, что он очень вежливый мальчик и что, по ее наблюдениям, вокруг меня стали наконец появляться воспитанные, вежливые люди, чему она очень рада. Незадолго до этого она так же отзывалась о Сереже, и я понял, почему "люди" в ее речи были во множественном числе.

Я ушел к себе в комнату.

Значит, звонил... И обещал перезвонить. Чего ему от меня нужно? Дружбы? После того, как понял, что я есть на самом деле? Тогда чего - секса? Но это уже было как бы предложено. И отвергнуто. А может, он дозревает? Не стоит ли тогда помочь человеку дозреть: взять, например, с собой завтра в пидовскую тусовку? Нет, не годится. Нельзя так сразу, как щенка в реку, он ведь очень стеснительный. Он такой, каким был я сам всего два-три месяца назад. Не буду тащить парня за собой в это болото. И потом, он уже знает про мое второе "я", а про третье - блядское - ему знать не обязательно.

В коридоре зазвонил телефон. Я выбежал, взял трубку - он.

- Привет! Ты откуда звонишь? Из дому? Почему такой шум?

- Нет, я из автомата. В моей общаге к телефону не пробиться. Ну, я вот приехал сюда и звоню.

- Сюда - это куда? Где ты?

- Где-то в твоем районе. Угол Слободского и Шмидта, возле булочной. Знаешь?

- Знаю, конечно. Давно ты там?

- Часа полтора. Звонил раньше, тебя дома не было.

- Стой, где стоишь! Сейчас выйду.

Хорошо, что я не успел раздеться. Крикнул бабушке, что скоро вернусь - и вниз по лестнице, по двору, за угол на Шмидта.

Никита стоял под окнами булочной. Без шапки, в куцем таком пальтишке. И откровенно стучал зубами.

- Привет!

- Привет! Бежим!

- Куда?

- Ко мне.

- А почему - бежим?

- Чтобы ты согрелся.

Бабушка моя была с ним очень галантна: узнала голос. Он с ней тоже был очень галантен. Она моментально растаяла и предложила ужин. По полной программе: борщ и котлеты с макаронами. Он помялся немного, но не отказался. Пока мы с ним ели, она его неторопливо расспрашивала и как бы сделала за меня мою работу: я ведь ничегошеньки о нем не знал!

Итак, Никите пятнадцать лет. Прошлой весной победил на областном конкурсе юных скрипачей и был приглашен в интернат при нашей консерватории. В городке, откуда он родом, у него остались мама и бабушка - в точности, как у меня - а здесь никого родных нет.

Он наелся. Отогрелся. Поблагодарил. Собрался уходить.

Бабушка спросила:

- Ночевать останешься, Никитушка?

Я перестал дышать. Вспомнил его под душем. Что-то будет...

- Спасибо, - ответил он, - не могу: я не предупредил, а позвонить некуда. Вообще, у нас с этим строго - насчет не вернуться на ночь, будут неприятности.

Я, конечно, пошел проводить его до трамвая.

- Знаешь, Леш, наврал я твоей бабушке насчет строгостей в нашей общаге. Но лучше я поеду.

Подошел трамвай.

- Позвонишь еще? - только и успел спросить я.

- Позвоню.

 

 

назад  продолжение