ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ



 8.

Я не опоздал, но он уже был на месте: сидел на граните у ног классика. Моему появлению - не то удивился, не то обрадовался - но ничего не сказал. Такая двойственность выражения, как я со временем понял, вообще для него характерна.

Перешли улицу, спустились в полуподвальное полупустое кафе. Сережка заказал себе двойной черный, я - обычный и с молоком: не люблю горького.

- Ты на плешке бываешь? - спросил он, отхлебнув этого горячего ужаса.

- Что такое "плешка"?

- Ясно: значит, не бываешь. И в бассейне я тебя раньше никогда не видел.

- Я хожу туда раз в неделю утром - с классом.

- Понятно. А без класса, отдельно - давно ходишь?

- С месяц, наверно.

- А зачем ходишь?

- В смысле?

- Ну, зачем ты в бассейн один ходишь?

- Потому что это полезно: плаваю, закаляюсь и мышцы тренирую. А что?

- Ясно, - опять протянул Сережка. - Уходим, значит, от ответа.

- В смысле? - Я сделал удивленное лицо. - В плавательный бассейн ходят, чтобы плавать. Разве нет?

- Не все... - ответил он.

И замолчал. Пил свой кофе и молчал. Я понял, куда он клонит. Но что я должен был ответить? Правду? Насчет "у других посмотреть и у себя показать"? И потом - я ведь действительно плаваю, а не только в душевой торчу.

Сережка взглянул пристально.

- Скажи, ты - гей?

- Я - кто?

Тогда я еще не знал этого слова. Да и вообще много, чего не знал.

- Ясно. Перевожу с английского. Геи - это мужчины, которых интересуют не женщины, а мужчины.

- По-нашему, то есть, голубые?

- Именно. Хотя лично мне слово "гей" нравится больше. Как-то цивильнее звучит. Так ты гей?

Вопрос был задан. Сережка продолжал смотреть в упор. Я отвел глаза. Я был совершенно не готов ответить на этот мучивший меня самого вопрос: кто я? Но человек ведь спросил и ждет ответа. Есть три варианта: "да", "нет" и "пошел ты!". Воспитание не позволило воспользоваться третьим вариантом, и я ответил:

- Нет.

- Почему ты так уверен?

Это прозвучало совершенно по-идиотски. Что значит - "почему"? Почему человек - не голубой? Вроде как все должны быть голубыми, что ли?

Но мой ответ был еще более идиотским:

- Потому что не хочу!

- Эх, батенька, - прошепелявил Сережка, явно кого-то пародируя, хоть я и не понял, кого, - природа-мать не спрашивает, хочешь ты или не хочешь.

И тут я неожиданно для самого себя рассказал ему про Вальку и свою любовь.

- Я думаю, - после долгой паузы произнес он, - что если парню нравится парень...

- "Нравится" - не то слово. Я люблю его!

- Кто знает, что есть любовь?.. - Он был невыносимо утомителен в своих сентенциях. - Но судя по тому, что ты о нем рассказываешь, если ты его действительно любишь, тебя можно только пожалеть.

- Почему - пожалеть? - опешил я.

- Потому что такой, как говорят в народе, "поматросит - да и бросит". И еще на дорожку в душу нагадит. И останешься ты, Лешенька, с разбитым сердцем. Однако возвращаясь к теме: если парню нравится парень - значит, он гей. Или голубой - как тебе, больше нравится.

- Но я не хочу быть голубым! - почти что крикнул я.

- Это у тебя как припев в песне: "не хочу". Да кто тебя спрашивает? Думаешь, я хочу?

- А ты что, голубой?

- Да. Я - гей.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю, Лешенька, знаю. И ничего с этим поделать не могу. И ты не сможешь. А ежели так, то расслабься и получай удовольствие. Так значит, ты никогда на плешке не был?

- Да что это такое - "плешка"?

- Это место, где такие, как мы с тобой, встречаются.

- Голубые, то есть?

- Ну вот, ты и созрел. Видишь, как просто. А плешки имеются в любом мало-мальски приличном городе. В нашем благословенном граде - это скверик напротив театра.

- Я бывал там. Тысячу раз бывал! Но знать - не знал, что там это...

- Потому-то мы все и живы до сих пор, что невооруженым глазом не заметить, что место сие есть плешка. Ну, так как насчет прийти туда? Обещаю массу любопытных личностей и массу приключений. Заодно может и комплексовать перестанешь...

- Но, Сереж, ведь выйти туда - это выставить себя напоказ!

- Только тому, кому надо. А кому не надо - те пройдут мимо и ничего даже не подумают. Вот как ты до сих пор ничего не замечал. А ведь на самом деле там, на плешке, своя и весьма интересная жизнь.

- Нет, знаешь, я, пожалуй, подожду, - стушевался я. - Понимаешь, ты вот для себя все решил, и тебе поэтому проще. А я...

- Как знаешь. Ты еще не отторгнут тем миром и еще не видишь себя в этом. Но это только вопрос времени.

Много времени это, впрочем, не заняло. Дня два, не больше. Любопытство, как всегда, победило.

Итак - сквер перед театром. Несколько лавочек, не работающий зимой фонтан. Сколько раз проходил и пробегал я здесь: иногда в театр, чаще от автобуса к автобусу или по окрестным магазинам. Когда с мамой, когда один, даже вот на скамейку присаживался - шнурки завязать. Но вот в один прекрасный день я пришел сюда не ради театра, магазинов и шнурков. Я пришел на плешку.

Без Сережки я бы, наверно, никогда этого не сделал. Но даже и с ним... Что думают обо мне все эти люди вокруг? И кто они, люди эти: случайные прохожие или такие же, как я, искатели приключений сомнительного свойства?

И вообще - почему я здесь? Неужели только из-за любопытства? Стыдно было поднять глаза на прохожего: а вдруг он все про меня понимает? Ведь выходя сюда, я не просто признавал свою специфику, свое отличие от других, от нормального большинства, но открыто это отличие свое демонстрировал. Сам для себя еще ничего не решив, сам про себя еще ничего не поняв, я позволил другим - всем, кому не лень - все понять и решить за меня.

А с другой стороны, чем не способ ускоренной самоидентификации для таких нерешительных кроликов, как я? Пусть другие за меня решат! Тогда моя задача проста: не мешать.

С третьей стороны - а что, собственно, за паранойя такая? Почему человек, один или с другом, не может в городском сквере присесть на лавочку, покурить, поболтать? Ни у кого ведь на лбу ничего не написано!

Вот прошла тетка с сумками в обеих руках. Взглянула мельком на нас с Сережкой. Что она подумала? Что вот, дескать, каникулы, молодежь гуляет? Да у нее, небось, и свои дети есть, и тоже на каникулах. А скорее всего, вообще ничего она не подумала, точнее, думала о чем-то своем и нас даже не заметила. И если ее потом спросить, видела ли она таких-то там-то и тогда-то, она лишь удивленно пожмет плечами.

 9.

В оставшиеся дни каникул каждое утро я звонил Вальке - и ни разу дома его не застал. С горя шел на плешку. Подолгу там не задерживался - боялся примелькаться, засветиться - но наблюдал тамошнюю жизнь с интересом. Научился отличать случайных от неслучайных. Были там и откровенно голубые, те, которых за версту видно по виду их и поведению. Многих здесь Сережка знал, познакомил и меня, но я все-таки старался держать дистанцию. Хотя это были, вроде, неплохие ребята, но наблюдать за их девчачьими ужимками, томными взглядами и вихлястыми попками было комично и - предпочтительно на расстоянии. Не хватало еще, чтобы кто-то из знакомых засек меня в их компании! Сережка тоже, по его словам, "себя с ними не ассоциировал" и называл обидным, на мой взгляд, словом "пидовки". Согласен, они отличались от нас с ним, но только по виду, не по сути. И мне категорически не нравилось это прозвище.

"Не судите - да не судимы будете." Мне оставалось лишь следовать первой части заповеди в надежде, что вторая выполнится сама собой - по отношению ко мне. Ах, если бы так...

Валька! Наконец-то!

Он пришел в школу в первый день после каникул - вопреки моим опасениям. А что? Валька - он такой: хочет - придет, не хочет - не придет, школа ему не указ. А предкам его не до школы и вообще не до него, у них есть свое занятие, и поважнее.

Но он все-таки пришел. Как же я, оказывается, соскучился - ужас просто! Обниматься, конечно, не полез. Но чувствовал себя, как те "пидовки", и с удовольствием вихлял бы ради него задом и чем угодно, и скулил бы по-щенячьи. Валька ведь! Мой Валька!

Он пожал мне руку и спросил:

- Занят в эти выходные?

- А что?

- Апрель, прекрати! Занят или нет?

- Ну, нет, вроде... а что?

- Ленка зовет на дачу.

- Кого зовет?

- Тебя. Ну, и меня, конечно.

- Меня!?

- Я ей о тебе рассказывал. Как о своем лучшем друге. И знаешь, оказывается, она запомнила тебя на той дискотеке. Просила привезти. Так что - поедешь?

С Валькой - куда угодно. А от "лучшего друга" - вообще чуть не заплакал.

В субботу утром отпросился у мамы и бабушки, оделся потеплее и - мы поехали. Электричкой полчаса, и от станции минут десять пешком по хрустящему белому, не то что в городе, снегу.

Дача у Лены, точнее, ее родителей была - что надо! Не дача, а замок: кирпичная, двухэтажная, за высоким кирпичным же забором, с огромным каминным залом. Мы с Валькой привезли две бутылки вина, Лена распотрошила отцовский бар. Я не то чтоб много выпил, просто намешал разного.

В воскресенье утром мне было плохо. Очень. Проснулся, полурастерзанный, в кресле у давно остывшего камина. В поисках воды побрел на кухню. Там наткнулся на них обоих, варивших кофе. Валька, как профессионал, по виду моему определил, что кофе меня не спасет, и посоветовал опохмелиться. Причем желательно именно тем, что пил накануне. Как будто я мог вспомнить! Пришлось делать коктейль. Эта штука меня пробрала, я заперся в уборной и долго блевал - изнурительно, до самых печенок с селезенками.

Если бы дача не была такой шикарной, со всеми удобствами, а обычной, рядовой, с уборной во дворе, я, пожалуй, замерз бы насмерть, после чего кувырнулся бы головой вниз, в выгребную яму.

В понедельник мне было все еще настолько нехорошо, что я не пошел в школу. Наелся таблеток от головы и лежал дома, в своей кровати с закрытыми глазами, иногда проваливаясь в сон. С воображением у меня все в порядке, и я вновь и вновь наблюдал эту сцену как бы со стороны: окоченевшее тело, плюхающееся в жижу выгребной ямы. От этого каждый раз накатывали спазмы, судороги и позывы, но, к счастью, блевать было нечем: два дня крошки в рот не брал.

Не знаю, был ли Валька в этот день в школе. Он как доставил меня, полуживого, домой, так и не позвонил ни разу. И я звонить не стал. Впервые за последние месяцы. Не было сил дотянуться до трубки. И еще - было какое-то чувство, ну... обиды, что ли.

При встрече поделился происшедшим с Сережкой. Он слушал внимательно, иногда задавая вопросы на уточнение и щурился, как кот, от удовольствия. А на следующий день разразился стихом. Я знал, что он стихосложением балуется, но такого - кто ж мог ожидать!?

Сережка торжественно, как царский гонец свиток, развернул лист бумаги.

- Вот. Поэма века. Называется "Би-стори". Не понял? "Стори", значит, "история". А "би" означает "двойной". Например, "би-сексуал" - это который и нашим, и вашим. Итак, "стори" про чувака, попавшего в "би" ситуацию. Слушай.

И зачитал следующее:



Я, пацан по жизни скромный,
Раз нажрался, как свинья.
Ни хуя почти не помню.
Гадом буду - ни хуя!
Помню только, пацаны:
Валька мне снимал штаны.
Дальше помню, как у Ленки
Раскорячились коленки.

Я - не Лермонтов, не Пушкин,
Но стихами я скажу:
То, что это поебушки,
Было ясно и ежу.
Не, ну бля, ну правда, братцы -
Отчего не поебаться?

Только сунул ей в пизду -
Валькин хуй в моем заду.
От испуга я, в натуре,
Так задвинул этой дуре,
Аж по самый никуда,
Чуть не треснула пизда!
Вальке лишь бы оторваться.
Ну, а мне - куда деваться?
В общем, полная хуйня:
Я - ее, а он - меня.

Я продрал ее до матки!
Он продрал меня до матки!
Больше, братцы, никогда
Ни на пьянки, ни на блядки:
Там такие есть ребятки -
Им что жопа, что пизда.

- Та-ак... - пробормотал я. - Действительно, поэма века...

- А что - не понравилось?

- Еще как понравилось! Но это же не твой язык.

- Правильно, не мой. Это язык твоего Вальки и ему подобных. А для меня это как упражнение по русскому языку.

- Ничего себе русский язык: мат сплошной!

- Не надо, Лешенька, не становись ханжой. Мат есть неотъемлемая часть родной речи. Именно на таком языке простые люди и разговаривают.

- Ну допустим, разговаривают. Но не поэмы же пишут. Вернее - те, кто так разговаривает, поэм не пишут.

- Именно! - восторженно сказал Сережка. - Мы делаем это за них. И для них.

- Кто это - "мы"?

- Интеллигенция, кто же еще.

- Да у интеллигента язык не повернется ни одного из этих слов произнести!

- Если не повернется, значит, это не интеллигент, а ханжа. "Народ безмолвстует" - сказал классик. И правильно сказал. Потому что от лица народа говорит интеллигенция. И говорить она должна стараться так, чтобы народ понимал. Ибо когда народ перестает понимать интеллигенцию...- Сережка увлекся, собрал лоб в морщины, воздел указательный палец. Я тащился от него, такого!

Однако он спохватился, перевел дух и распустил морщины.

- Итак, господин критик, какие еще будут замечания по поэме века?

- Будут, господин самозванный глас народа.

Я усвоил его манеру разговора и без труда соответствовал. Может, это потому, что именно так разговаривает моя бабушка. Надо же, между ними столько лет разницы!

- А замечание такое: за народ решай сколько угодно, а за меня - не надо. Чего это ты мне кислород перекрываешь?

- То есть?

- Заставляешь впредь и навсегда отречься от всяких удовольствий. Как там у тебя: "больше, братцы, никогда"? Я такого не говорил и не обещал.

- А-а, вот ты о чем! Так во-первых, в поэме - это не ты, а лирический герой.

- Лирический? Та еще "лирика"!

- Много ты понимаешь в теории литературы. - Сережка старался слелать вид, что обиделся, но ему это плохо удавалось. - А во-вторых, это необходимый элемент любого литературного произведения. Закон жанра, так сказать. Называется - "мораль". Этим-то литература от жизни и отличается: наличием "морали". В жизни как: нажрались, потрахались - и все, и никакой "морали". В литературе так нельзя. Надо объяснить читателю, зачем ты ему все это рассказываешь, ради чего, так сказать, весь сыр-бор.

- А что - этот кошмар еще кто-нибудь читать будет?

- Чего ты дергаешься? Там же твоей фамилии нету. - Потом, поразмыслив: - А еще лучше сделать трафарет и разрисовать по стенам всех общественных уборных. Чтобы народ не просто тупо срал, а впитывал мораль.

- Это я понимаю: "поэт в Росии - больше, чем поэт".

- Именно! - обрадовался Сережка. - Ты понятлив, и с тобой легко.

- Понятлив или послушен?

- Ты о чем это?

- Никак я не пойму: почему это вообще случилось со мной?

Сережка посерьезнел. Помолчал. Потом сказал:

- А давай подойдем с другой стороны. Тебе понравилось или нет? Я не о похмелье, естественно.

- Понимаю.

- Так понравилось или нет?

- Не знаю...

- Тогда подойдем с третьей стороны: хотел бы ты повторить? В том же составе: он, она и ты?

- Нет!

- Значит, не понравилось. Теперь попытайся ответить, почему тебе не понравилось?

- Ну...

Пауза. Выразить словами то, что чувствуешь, стараясь при этом не сфальшивить - это не всегда просто.

- Понимаешь, Сереж.. Ленка - она красивая, конечно. Очень красивая. Может быть, если бы только с ней, и чтобы Валька не знал... Нет, чушь я говорю! Наоборот: если бы с Валькой и только с ним. А так - нет. Но я все равно не понимаю, зачем ему-то меня подставлять нужно было? А ей - зачем я ей, когда у нее он есть? Не понимаю!

- А может так, Лешенька: он для нее то же, что ты для него?

- В смысле?

- Подстилка. Ты ради него на все готов. Так ведь? А он - ради нее. И она этим пользуется и творит, что хочет. Предположим, наелась она им досыта, пресытилась, так сказать, надоел он ей, разнообразия захотелось. Вот он и потащил тебя, свеженького, туда. По ее просьбе ведь - так?

- Так. Но чего же он тогда ко мне полез?

- А заревновал потому что. У него на глазах играют с его игрушкой. С тобой, то есть. Он и поучаствовал - чтобы не так обидно было.

Сережка так все четко объяснил, что мне стало нехорошо. А потом вдруг подумал: даже если все именно так и есть, то есть, так и было, то какой из всего этого вывод? А вот какой: что Вальке я не безразличен. Потому что был бы безразличен, то свел бы он меня с Ленкой и - отвалил, скажем, телевизор смотреть. А раз нет, значит, я для него не пустое место. Пустое место не ревнуют.

Хотел выдать все это Сережке. Но - не стал. Почему? Потому что заранее знал, что он ответит: что между чувством собственности и любовью ничего общего нет. А я не хотел этого слышать.

 10.

Валька - с ним мне совершенно необходимо было поговорить. На следующий вечер я кружил возле его подъезда. И мне повезло: он шел от остановки домой. Увидел меня, опустился на скамейку, обхватил голову руками. Сидел и молчал, глядя под ноги в затоптанный серый снег.

- Валь, что случилось?

- Случилось.

- Что случилось?

- Тебе какое дело?

- Есть, значит, дело?

- Жопа чешется, что ли?

- Ва-аль!

- Убьют они меня, вот что.

- Кто - "они"?

- Они. Зачем тебе знать?

- А за что?

- За деньги.

Я промолчал, и он заговорил сам. Наверно, необходимо было выговориться. А кому, кроме меня? Не участковому же.

- Задолжал я. Штуку баксов. И они меня на счетчик поставили. Месяц. Не принесу - убьют.

- Может, не убьют?

Валька посмотрел на меня... так посмотрел, что я понял: не шутит.

Я задохнулся от жалости. И отвернувшись, тоже глядя себе под ноги, сказал:

- Я придумаю что-нибудь.

Он печально умехнулся:

- Миллионер гребаный, что ты можешь придумать?

Я встал.

- Деньги раздобуду.

Он поднял на меня удивленный взгляд:

- Каким это таким волшебным образом?

- Не знаю еще... Месяц, говоришь?

- Да.

Он сразу снова сник. Искорка в глазах, любимая моя искорка, вспыхнув, безнадежно погасла. Как же мне было его жалко!

- Валька, я, правда, не знаю, но постараюсь что-нибудь придумать. Обещай мне только не делать глупостей.

- Глупостей? В смысле, не трахать тебя больше?

Обычный его сарказм, я уже привык. Но сегодня без искорки. Только злость, и мне стало больно.

- Нет, я в том смысле, чтобы не убили тебя раньше времени.

- Апрель, скажи, зачем ты всю эту херню порешь? Про деньги и вообще?

- Неужели ты до сих пор так ничего и не понял?

- Чего я не понял? Что я должен был понять? - Он вскочил и стоял передо мной - взбешенный и безумно красивый - и почти кричал: - Чего это я не понял?

- Что я люблю тебя... - прошептал я.

- Да пошел ты!

Уходя, он ни разу не оглянулся. А я смотрел ему вслед и думал, что он, конечно, прав, что у него такие проблемы, а тут я, эгоист, со своими дурацкими признаниями. Зачем я его поджидал, о чем поговорить хотел - все это теперь казалось таким мелким.

Достать денег. Не на бутылку портвейна - тысячу зеленых!

Дома, в своей комнате огляделся: может, продать что-нибудь? Все мое имущество потянет долларов на тридцать. Украсть и толкнуть бабушкину "гжель"? Еще тридцать. Но тогда уже домой лучше не возвращаться.

Набрал номер Сережки. А кому еще я мог позвонить?

- Надо встретиться, говоришь? Раз надо - давай.

Через полчаса встретились у Гоголя.

- Штука зеленых за месяц... - бормотал Сережка, - то есть, делим на тридцать. Получается... тридцать три и три в периоде.

- Что - в периоде? - не понял я.

- Я вот что говорю: по средним ценам получается полтора минета в сутки плюс три в периоде, то есть, каждый третий день сверхурочные.

- Какие минеты? Какие сверхурочные? Я тебя, как друга, посоветовать прошу, а ты фигню несешь!

- Это не фигня, а расчет. Не хочешь минетов - можешь зад подставлять. Расценки примерно те же: двадцать долларов за сеанс. Если, конечно, не попадутся крутые иностранцы или щедрые наши, с этими быстрее наскребешь.

- Серый, о чем это ты? Ничего умнее не придумал?

- А ты?

- Что - я?

- Ты что-нибудь умнее придумал? Если не ртом и не жопой, то чем ты в твои неполные шестнадцать штуку гринов в один месяц сделать можешь? Если ты не Робертино Лоретти, конечно.

- Кто?

- Не слыхал? Был мальчик такой в Италии, классно пел. Но главное не в том, как он пел, а в том что попался он на глаза, точнее, на уши крутому менеджеру, тот его и раскрутил. Вся Италия за поющим этим младенцем ходила, как евреи за Моисеем. Да что там Италия - вся Европа по нему сохла. Мировые турне, полные стадионы... Короче говоря, деньги лопатой. Горлом пацан работал! Понимаешь? А повзрослел, голос ломаться стал - тут все от него и отвернулись. Я читал, что будучи взрослым, он еще где-то снимался в кино, в эпизодических ролях, и даже петь пытался: техника-то осталась, но голос исчез. И были все это копейки - по сравнению с тем, сколько он в детстве зарабатывал.

- Ну и? Это ты все к чему?

- Во-первых, просто повышаю твой культурный уровень.

- Спасибо. А во-вторых?

- Пожалуйста. А во-вторых, это как бы иллюстрация к следующей сентенции. Слушай внимательно. Готов?

- Ну.

- Бери пока можешь. Пояснить?

- Поясни.

Он явно издевался надо мной, и я готов был его стукнуть.

- Поясняю.

Сережка встал напротив меня, оглядел медленно, с головы до ног, и театрально прокашлялся.

- Вот - ты. Алексей. Молод. Фигурка хорошая, кожа нежная, мордашка смазливая. Так? Так. Ты мигни только, на тебя в очередь за неделю записываться будут. Пользуйся, Лешенька! Бери пока можно. А при этом - отчего же заодно с удовольствием лишнюю копеечку не заработать?

Со мной случилось раздвоение личности. Логика его была железной и неотразимой. Он был прав на все сто. Даже если забыть о Вальке, его долге и моем обещании. Но ведь то, о чем он говорил, что советовал - это же черт знает что! Это же...

- Это же проституция! - завопил я.

- Именно, - спокойно подтвердил он. - Древнейшая профессия.

- Не, я не смогу.

- Откуда ты знаешь? Пробовал уже?

И хитро так прищурился, подлец.

- Значит, так Лешенька, - Сережка потер ладони. - Счетчик щелкает, время пошло. Мне домой надо: предки родню сегодня собирают, и я обещал быть. Ты тоже иди домой. Попереживай - если сильно хочется. А завтра встретимся на плешке. Часа в четыре. Идет? И обязательно сходи постричься: вон лохматый какой.

В этом месте я, наверно, обязан написать что-то, типа, всю ночь не сомкнул глаз. Увы, сомкнул. И еще как: чуть будильник не проспал.

В школе были сразу две контрольные: по химии и по математике, да еще географичка устроила повальный опрос. Так что не до переживаний мне было.

По дороге домой зашел в парихмахерскую и постригся, как велел Сережка. Дома никого не было, я перекусил тем, что нашел на кухне. Залез под душ - чего обычно в середине дня не делаю. И потом долго сидел в своей комнате, размышляя, что одеть.

А действительно, как должен одеваться проститут? Вообще - как он должен выглядеть? Принципиальный вопрос, который нужно решить. Должен ли он наряжаться ярко, бросаться в глаза? Известно, что товар в яркой упаковке привлекает покупателя. Или наоборот, поскромнее, понезаметнее? Это во избежание ненужного внимания со стороны, например, милиции.

Может, взять и изрезать джинсы в самых неожиданных местах, чтобы оттуда голое тело посверкивало. Мама не одобрит. Да и не сезон - холодно. К черту! Оденусь так, как одеваюсь всегда. Что там Сережка говорил про смазливую мордашку? Вот на мордашку и будем брать.

В коридоре долго в упор разглядывал себя в зеркало. Вроде лицо - ничего особенного. Хотя... Вот постарею, щетина полезет, потом морщины. А пока, вроде, действительно ничего.

 11.

В разгар рабочего дня на плешке пусто. То есть, народу, на самом деле, полно: и проходят, и на лавочки присаживаются. Но это все случайные люди, которые и знать не знают, что это место есть плешка. Наверняка, впрочем, есть и те, кто знают. Те, кто здесь, так сказать, "по делу", но их невооруженным глазом не отличить. Увы, мой глаз еще не достаточно вооружен.

- Даю вводную. - Сережка сразу взял тон начальника полярной экспедиции. А может, директриссы детского садика. - Секс платный от секса бесплатного отличается только степенью свободы выбора. А свобода - вообще вещь относительная. Помнишь весь этот треп насчет того, что раб, как правило, свободнее своего господина?

- Ты что, член общества "Знание", или у тебя словесный понос?

- Не перебивай - я же по делу! На бесплатный секс ты идешь в одном из двух случаев. Первый: если объект действительно нравится. И второй: если очень хочется, то есть, невтерпеж. Изредка первый и второй совпадают, и тогда это называется "памятью на всю жизнь". Согласен?

- Ну...

- Принимаем ваше "ну" как "да, согласен" - и идем дальше. В случае секса за деньги понятие "очень хочется" заменяем на "вроде можем", а понятие "очень нравится" - на "не противен" или "не совсем отвратителен". И - все. Вся разница! Понял?

- Ну...

- Опять-таки позволим себе предположить, что "ну" означает "да, понял". Теперь вопрос: ты когда дрочишь, о чем думаешь?

- О чем или о ком?

- Ну, хорошо - о ком?

- О Вальке.

- Другого ответа я и не ждал. Но вы с ним знакомы сколько?

- С сентября.

- А до сентября - о чем думал? О ком, то есть?

- О девочке. Как мы с ней заходим с яркого солнечного двора в темный подъезд, она берет меня за руку, ведет под лестницу, и там начинает расстегиваться.

- И дальше что?

- Ничего. Я всегда кончал еще до того, как она успевала раздеться.

- А у тебя действительно такое было: с девочкой под лестницей?

- Нет. Никогда.

- Тогда еще один вопрос: она, девочка эта, представлялась каким-нибудь определенным образом? Ну, типа, брюнетка с зелеными глазами? Или это была "девочка вообще"?

- Пожалуй, что "вообще".

- То есть, никаких точных деталей, на которые - и только на которые! - у тебя встает, и ты кончаешь?

- Не-а.

Мне определенно нравился этот допрос. Ни о чем, типа, к чему это ты, я не спрашивал. Просто тихо тащился.

- Все! - торжественно произнес Сережка. - Аудиенция окончена, и диагноз готов.

- Ну?..

- Заколебал ты меня со своими "ну"! Других слов нету, что ли? Проделана работа, а он - "ну". На Западе за постановку диагноза - знаешь, сколько берут?

- А никто и не просил. Можешь оставить свой диагноз при себе.

- Не свой, а твой, лопух! Ладно, так и быть. В порядке дружеского одолжения.

У меня было впечатление, что Сережка вообще не умел разговаривать нормальным человеческим языком.

- Итак, слушай внимательно: ты - прирожденный хастлер.

- Кто?

- Хастлер. Так на Западе мужчин-проститутов называют. Вполне уважаемая профессия.

- Да пошел ты, психолог хренов!

- Никуда я не пойду, а лучше объясню. Есть люди, у которых тип, к кому они могут испытывать влечение, строго определен. Ну, например, ты тащишься от качков с волосатой грудью - и только, на других у тебя просто не встанет. Так вот, есть ли у тебя такой определенный тип?

Только я открыл рот, чтобы сказать про Вальку, как Сережка заткнул меня:

- Ни слова о Вальке! Представь, что его нет. Не родился. Не существует в природе. Представил?

- Ну...

- Игнорируем и это ваше "ну". Так как насчет определенного типа?

Я задумался. Из более чем скромного моего опыта выходило, что такого определенного типа, вроде, нет.

- Нет, вроде... - сказал я.

- Вот! - обрадовался Сережка. - Диагноз мой подтвердился. Теперь два чисто практических вопроса. Первый: ты сегодня дрочил?

- Нет. А собственно...

- Это хорошо. Впрочем, не спускать по много дней подряд - это тоже не правильно: все в яйцах застаивается, и желание, похоть, то есть, угасает. Теперь второй вопрос: как тебе вон тот парень - видишь, справа от фонтана, на лавочке сидит и из-под газеты глазами стреляет?

- Ну...

- Не "ну" - а как он тебе? Пошел бы с таким?

- Вроде, ничего. Ну и...

- Лешенька, это было твое последнее "ну" за сегодня. Договорились? Иначе - укушу! Теперь смотри: соблюдены оба необходимых условия. Ты готов - в смысле потенции, и мы имеем объект, ну, скажем, потенциальный объект, который не вызывает у тебя отвращения. Так? А сейчас вот что: не изволите ли сходить на угол за мороженым? Мне с орешками, пожалуйста. Именно сходить, потому что бегать не надо. И вообще, не торопись возвращаться.

Я пошел. Перешел улицу, но покупать мороженое не спешил: оно может растаять, если его долго в руках держать. Стоял на противоположной стороне улицы и ждал, что будет дальше.

А дальше было вот что. Какое-то время Сережка оставался сидеть на той же лавочке. Не глядя в мою сторону, зато "стреляя глазами" в того парня, который, по его словам, "стрелял" из-под газеты. А парень тот продолжал время от времени "стрелять", но с места не двигался. Что ж, если гора не идет к Магомету... Сережка встал и пошел в его сторону, прошелся туда-обратно пару раз, потом, наверно, попросил прикурить - парень отложил газету и полез в карман за зажигалкой - и наконец присел рядом с ним на лавочку. Завязалась беседа. Тут я решил, что пора покупать мороженое. Купил не два, а три: имею право на инициативу.

Подошел. Сережка, сводня ехидная, торжественно представил нас друг другу. Парень назвался Тимуром. Не буду врать: я не помню имен всех своих партнеров или, точнее, клиентов, но этот-то был первым!

Поболтали ни о чем. То есть, об учебе, о планах на будущее, о любимых развлечениях. В этой части беседы была уже не "стрельба", а откровенный расстрел в упор.

Тимур оказался не местным, а из Поволжья, в нашем городе в командировке на несколько дней. Остановился у родственников.

Эта информация, сообразил я, к тому, должно быть, что пригласить к себе он не может.

Потом он обменялся взглядами с Сережкой.

- Схожу, сигарет куплю. - И уже прямо ко мне: - Ты какие куришь?

Я собрался промямлить что-то, типа, я не очень-то и курю, мол, так, изредка, под настроение...

- "Мальборо". - быстро ответил за меня Сережка. - Как и я, впрочем.

- Понял, - сказал Тимур. - Две пачки "Мальборо". Наш ответ на ваше мороженое. Сейчас вернусь.

Я смотрел ему вослед - он уходил, не оборачиваясь - и боялся повернуться к Сережке. Думал: сейчас начнется...

- Как он тебе?

Началось!

- А что - как?

- А то, что он готов. Сразу, с первого слова начал тобой интересоваться. Я поведал ему о твоих финансовых трудностях.

- Что!?

- Нет, ты что, с ума сошел! Ничего я про тебя не рассказывал. Сказал просто, что тебе, как и всем на свете, деньги нужны. Он спросил, не пошел бы ты с ним, и если да, то за сколько? Я ответил, что не знаю, что спрошу у тебя - но, конечно, не при нем. И еще сказал, что двадцать зеленых, наверно, будет о-кей. Тут как раз ты подошел. И он двинул, с понтом, за сигаретами, чтобы оставить нас одних. Как думаешь, надо было побольше сумму назвать? Тридцать? Сорок? Я спугнуть побоялся: он сильно богатым не выглядит.

- Подожди про деньги, - остановил его я. - Куда, интересно, я с ним пойду?

- Да в любой подъезд под лестницу. Как с той девочкой из твоей мечты. - И замурлыкал: - "Мечты сбываются..."

- Робертино местного розлива! - прошипел я.

Думалось мне в этот момент только об одном: убежать! Быстро-быстро, пока тот парень не вернулся. Сережка - он толстый, не догонит.

- А вроде, неплохой парень, Тимур этот, - заговорил мой мучитель-истязатель. - Спокойный, пожалуй, даже стеснительный. Так пойдешь с ним или нет? Не съест же.

- А что я с ним делать буду?

Сережка привалился ко мне боком, обнял за плечо.

- По сравнению с предыдущими твоими "ну", это уже определенно означает "да". Прогресс! Что, спрашиваешь, делать? А по обстоятельствам. Например, если он слишком стеснительный, и будет торчать, как Каменный Гость - или, лучше, Гоголь на бульваре имени самого себя, - начинай медленно-медленно расстегиваться. Не важно что - рубашку или ремень - и главное, смотри ему в глаза. Он непременно включится. И вот еще что: если больно будет или просто что-то не понравится - прекращай все и отваливай. Ты ведь не в вечное рабство себя продаешь, а всего-навсего оказываешь услугу. Вроде как прачечная или ателье. В случае чего - ателье закрывается по техническим причинам, гражданам приносим извинение за беспокойство.

- Прачечная, ателье, публичный дом... короче, сфера услуг - так? - успел сострить я.

Вернулся Тимур. Протянул нам по пачке сигарет. Медленно распечатывал свою, потом медленно прикуривал. Потом вопросительно глянул на Сережку, - тот утвердительно кивнул. Кивка, впрочем, ему показалось недостаточно.

- Все о-кей, - произнес он многозначительно. Потом неспеша встал. - Вот что, мужики, в смысле, господа, вынужден вас покинуть. Неотложное дело. Ведите себя в мое отсутствие хорошо и не скучайте.

Подмигнул мне и Тимуру одновременно и - отвалил вразвалочку.

Я окаменел. Холодный пот, скачущее сердце - и все такое. Теперь уже не убежать.

- Пойдем? - улыбнулся мне Тимур. - Только я не знаю, куда.

Не знаю, может его улыбка на меня успокаивающе подействовала - но только я перестал дрожать.

- Пойдем. Я тоже не знаю, куда. Сообразим что-нибудь по пути.

Дальше все шло в точности по Сережкиному сценарию. Угловой подъезд дома на Пушкинской, налево вверх лестница, направо под лестницей темно. Тимур стоял передо мной в нерешительности и только поедал меня взглядом. Тогда я, глядя ему прямо в глаза, расстегнул пуговицу своей рубашки. И - все. Ремень мой расстегивал уже он. Долго расстегивал, руки его плохо слушались. Потом он опустился на колени и взял моего малыша в рот. Руками он крепко сжимал мои задние половинки. Ощущение было потрясающим! Я успел еще подумать: ну, почему мне это делает не Валька!? Но и эта мысль быстро истаяла. Я просто закрыл глаза и одался ощущению. И оно перепонило меня и - выплеснулось. Прямо туда: в рот, в горло. Я застонал, почти закричал. Казалось, вот-вот потеряю сознание, и чтобы не упасть, обхватил его голову руками. Я не знал, не думал, что минет - это может быть так офигенно хорошо.

Снаружи у подъезда мы расстались. Тимур протянул двадцатку. Я взял. Не знал, говорить "спасибо" или нет. На всякий случай сказал. Воспитание, никуда не денешься. Он ответил:

- Тебе спасибо.

И ушел.

А я постоял на месте, как бы привыкая к дневному свету, потом закурил из подаренной им пачки и двинул назад, к плешке. Мне было очень плохо и очень хорошо - одновременно. Выражаясь Сережкиным языком, диалектика!

А Сережка никуда не ушел. То есть, уходил, конечно, но вернулся и сидел, ждал.

- Итак, подводим итоги. Тебя не было двадцать восемь минут. Деньги-то взять не забыл? Не постеснялся?

Он меня очень сильно раздражал.

- Сколько я тебе должен?

- За что? - Его брови побежали вверх.

- За сводничество. Какой процент полагается?

- Заткнись! - вспыхнул он.

Я сразу пожалел о том, что сказал.

- Ладно, прости...

Он вернул свои брови на место.

- Это ты меня прости. Не думал, что ты такой чувствительный. Что-нибудь не то случилось?

- Ничего не случилось. Минет случился - вот и все.

- Кто - кому?

- Он - мне.

- Не понравилось?

- Почему? Понравилось.

- А ты - ему?

- Ничего.

- Почему?

- Он ничего не просил.

- Тогда смотри, что выходит: ты получил и деньги, и удовольствие. Так? И ничем не пожертвовал взамен. Так или нет?

- Ну, наверно...

- Опять это "ну"! Переживаешь, что ли?

- Не знаю...

- Лешка, я не понимаю, что с тобой? - Сережка повысил голос. - Парень тебе отсосал. Не откусил, а отсосал. Да еще и заплатил. Какие будут возражения?

А черт их знает, какие? Я пожал плечами. Спорить было не о чем. Мы закурили, помолчали.

- Эх, Лешка, знал бы ты...

- Знал бы - что?

- А то, что была бы у меня штука баксов, я бы тебе ее тут же отдал, а потом вцепился в тебя всеми четырьмя и ни к кому не отпустил бы.

- Сереж, пожалуйста, перестань! Ты хороший человек, но ведь знаешь, я - Валькин.

- Да Валька твой пятки твоей не стоит! - Сережка стоял надо мной и кричал в голос.

- А ты знаешь его? Ты видел его? - Я тоже вскочил. - А нет, так и молчи!

Он снова сел на скамейку. Сказал:

- Что-то я сегодня весь день извинения прошу... Надоело, честное слово...

 12.

За всю следующую неделю я заработал в общей сложности сто двадцать баксов. Откровенно говоря, без участия Сережки я не заработал бы ни копейки. Трое суток ушло у меня на душевные терзания. После чего я позвонил ему и попросил помочь. Нет, еще до звонка я приехал на плешку, потусовался с тамошними ребятами, но как ни крутил головой, не мог вычислить никого, на ком можно было бы заработать. Нужен был "глаз", который "вооруженный" и которого у меня просто-напросто не было. И прямо оттуда я позвонил Сережке из автомата и повинился. В смысле, что зря я выступал, что он обязан меня простить и что без него я ничего не могу. Сережка оказался не обидчив и не злопамятен. На следующий день мы встретились. Он умел вычислить клиента буквально на ровном месте. Сценарий был тот же: меня отправляли погулять, и начинался танец вокруг истекающей спермой жертвы. С моим последующим появлением и торжественной передачей из рук в руки.

- Еще покойный император Нерон говаривал: какой сутенер умирает во мне! - потирая ладошки, радовался он.

И все же - даже с его бесспорным даром сводничества и моей нарабатываемой практикой и, по его же словам, смазливой мордашкой - сто двадцать баксов положения не спасали.

- Нет желания поработать с иностранцами? - спросил в один из дней Сережка. - Они, как правило, побогаче и потому пощедрее наших.

- А где они, эти иностранцы?

- В принципе, где угодно, даже тут, на плешке, бывают. Но если хочешь наверняка, двигай к "Интуристу".

- А ты со мной пойдешь?

- О, нет! - отгородился он ладонью. - Там опасно. В два счета засветиться можно, потом неприятностей не оберешься.

- Так зачем же ты меня туда посылаешь? Друг называется...

- Никуда я тебя не "посылаю". Видишь, вот даже про опасности рассказываю. Кстати, еще одна опасность - болезни всякие. Ты знаешь, о чем я. Это же все оттуда, с запада к нам пришло.

- Про это я знаю.

- Ну вот. А заговорил я об этом только потому, что ведь это тебе деньги нужны, да побыстрее. Так или нет?

- Так...

Сережка критически оглядел меня с головы до ног.

- С внешним видом у тебя все в порядке. Не хватает двух технических приспособлений: плэйера и пейджера. Понимаешь, все должны видеть, что ты в порядке, то есть, о-кей. То есть, не нищий, не просишь милостыни. А - работаешь. Тогда тебя и уважать будут, и заплатят больше.

- Ну, Сереж, это уже из области фантастики: ни на то, ни на другое денег нет.

- Пока - нет. Заметь: пока. Ладно, так и быть, плэйер я тебе свой собственный одолжу. И пару дисков тоже. Будешь музыку слушать да по сторонам поглядывать: кто клиент, а кто мент. Не потеряй только.

- Постараюсь. Спасибо.

- На здоровье. Вот пейджера у меня у самого нет. Как-то вроде не нужен был до сих пор. А тебе он совершенно необходим. Не только для внешней солидности. Вот станет появляться у тебя постоянная клиентура...

- Сереж! Прекрати!

- А чего? Постоянная клиентура - это же высший класс! Плюс меньше риска - в смысле ментов, ну и в смысле заразиться чем-нибудь тоже. И еще: доход более стабильный. Перестань комплексовать, Лешенька, мы ведем профессиональный разговор. Скажи, как с тобой эти будущие постоянные клиенты связываться будут? Ты ведь домашний номер им не дашь?

- Дурак, что ли!? Конечно, не дам!

- Вот затем и нужен пейджер. Ладно, потерпи несколько дней, может что-нибудь и придумается.

- С чего это ты добрый такой вдруг сегодня?

- Не сегодня. Я всегда такой. Не ко всем, конечно - а то без штанов остаться недолго. А к тебе - всегда. Не замечал?

Я, было, открыл рот, чтобы съязвить или хотя бы задать вопрос на уточнение, но - передумал и закрыл рот. Тема, как пишут в учебниках по литературе, осталась нераскрытой.

Все же я решил попробовать.

 

 

назад  продолжение