ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ



 1.

Я, Алексей Николаевич Апреленко, в здравом уме и твердой памяти, торжественно клянусь: дописать то, что только что начато, до конца. Кому клянусь? Самому себе. Для чего я пишу, для кого? Для самого себя. Чтобы разобраться в себе самом и в том, что со мной произошло. У меня есть две недели, может, больше, и это будет самым длинным и самым трудным сочинением, которое я когда-либо писал. Потому что сочинение это будет обо мне самом.

Сижу дома. Бездельничаю. В школу доктора не пускают, а я и не очень рвусь. Нахожусь, по их словам, на амбулаторном лечении. Амбулаторное лечение суицида... Не смешно ли? Зато есть время побыть одному, подумать и написать. Что я и сделаю. Потому что пока не запихну все свои сомнения в узкие рамки слов - простых, понятных и привычных, - никогда не пойму самого себя. Не уверен, впрочем, что это в принципе возможно - понять самого себя, но попробовать нужно.

Мама на работе. Звонит каждые полчаса, проверяет жив ли я еще. Я уже древних привлек, чтобы ее успокоить. Гераклита, например, с его невозможностью войти дважды в одну и ту же воду. А она не верит. Ни Гераклиту, ни мне. Маму жалко. И еще: мне перед ней очень стыдно. Потому что не имею я права быть таким эгоистом, думать только о себе и не думать ни о ком другом. Хотя бы о ней, о маме.

Но нет - тогда, три дня назад, когда я совершил то, что совершил, я не думал о себе. Впрочем, о маме я тоже не думал. Я думал только о нем. Или все-таки о себе? Поди разберись!

Итак, вопрос первый, с которым предстоит разобраться: любил ли я его на самом деле? Ответ: не знаю. Вот допишу до конца, может, тогда и смогу ответить на этот вопрос.

Тогда вопрос второй: как и почему произошло все то, что произошло? Может быть, ответив на второй, найду ответ на первый. Не уверен - но попробовать нужно.

 2.

А все-таки любопытно: бывает ли любовь с первого взгляда? Писатели - те, кого я читал, утверждают, что - да, бывает. Но им нельзя верить. Потому что им, писателям, так удобнее: сочинил несколько строчек ради завязки и - давай, крути сюжет, от детектива до эротики. Ученые же отмалчиваются: ни да, ни нет. Спросил как-то давно, в детстве, у мамы, она плечами пожала и тоже отмолчалась. Хоть и не в науке работает. Впрочем, и не писатель - к счастью, а не то такого бы накрутила!

Со мной любви, пожалуй, не случилось. Во всяком случае, не сразу, не "с первого взгляда". А вот интерес - возник с первого.

Сентябрь. Школа. Структурная формула бензола. Теории оптики и электричества. Отмена крепостного права. Формула объема шара. Полезные ископаемые Южного Урала. Физкультура... От физкультуры я освобожден на три месяца: в прошедшие летние каникулы перекупался и заработал бронхит. Освобождение, впрочем, наш физрук толковал по-своему, ему плевать, что корень этого слова - "свобода", и он велел мне сидеть весь урок в спортзале на лавочке у стены. Ну, я покорно сел, приготовился скучать - и тут появился он. В футболке, трусах и кедах. Прекрасный, как Аполлон.

Позже я думал, анализировал... Вначале решил, что это во мне проснулась зависть. Я всегда завидовал тем, у кого красивое лицо и совершенное тело. Нет, ну, уродом я себя не считал, но все же... И только много времени спустя понял, что эта мгновенная искорка была не от зависти.

А пока что я просто не мог заставить себя оторвать от него взгляд. Хоть и ругал себя за то, что так вот неприлично пялился. И ведь не девчонка же - парень! Что-то щелкнуло во мне, что-то повернулось: не то и не туда. Будь это девушка, ребята сказали бы: втрескался, ну там, втюрился, короче, посмеялись бы по-доброму. Но я хоть сам себя понимал бы! А так... Спортзал, впрочем, большой, я далеко сидел, у стенки.

Физрук представил его как нового ученика. Назвал имя: Валентин Орловский. Добавил дурацко-обязательное: "Прошу любить и жаловать!" Если бы он знал, насколько пророческим было это "прошу любить"... Допросился, блин!

Итак, весь урок я лупился на новенького. После урока - тоже. И все последующие дни старался держаться поближе к нему. День за днем его общество становилось мне необходимо, как воздух. Если его не было рядом, я думал только о нем. А когда он был - я всегда был рядом, смеялся его шуткам, огорчался его неудачам.

Неудач у него было, хоть отбавляй: и дома, и с девочками, и в школе - с отметками.

С отметками была беда! Валька не умел получать свои трояки так, как все троечники нашего класса: пофигистически. Нет, каждый раз у него делалось лицо дворянина, публично схлопотавшего по морде перчаткой. В такие моменты щеки его розовели, и он нравился мне еще больше.

Меня он не замечал. Как, впрочем, и никого вокруг. Кроме особо смазливых девчонок: с ними он был нахально галантен. Ребята из нашего класса каким-то непонятным образом приняли его как данность, то есть, без обязательных драк в туалете и разборок во дворе после школы. Впрочем, друзьями он не обзавелся. За исключением меня. Но меня он не замечал.

До поры до времени. За пару месяцев он въехал - "ху из ху". И в соответствии со своими выводами стал менять местоположение в классе. То есть, коректировал свое "место под солнцем". На истории, географии, биологии и литературе, с которыми у меня никогда проблем не было, я внезапно обнаружил его, сидевшим рядом со мной. Тогда как на математике, физике и ненавидимой мною химии его как ветром сдувало, он примазывался к кому-то другому, в противоположном конце класса, и о моем существовании забывал напрочь.

Таков был его способ зарабатывания троек и даже иногда четверок: держать рядом, под рукой, того, кто способен помочь, подсказать, дать списать, вытянуть...

Что я узнал о Вальке за несколько месяцев нашей дружбы? Не так уж и много. Например, что дома он старался бывать как можно меньше. Я слышал - вначале не от самого Вальки, - что его отец с матерью вместе пили, после чего дрались.

Однажды я хотел занести ему домой какую-то кассету, но он воспротивился.

- Я вниз спущусь, - сказал по телефону. - Нечего тебе ко мне заходить.

Встретились у его подъезда. Покурили. Он угостил. До знакомства с ним я почти что и не курил: так, баловался иногда при случае, но когда предлагал он - не отказывался.

- Дерутся? - спросил я на правах друга.

- Откуда знаешь? - отвернувшись, поинтересовался он с безразличным видом.

- Поговаривают. Соседи, двор - сам понимаешь...

- Не дерутся еще. Но уже добрались до кондиции, вот-вот начнут. Пока что разогреваются: орут друг на друга. Не могу вспомнить, как это называется, когда спектакль начинается? Не вступление, а как-то еще?..

- Увертюра. Или прелюдия.

- Которую выберем?

- Наверно, все-таки прелюдию. Потому что корень "люди", - сострил я.

- Да какие они люди!?

- Валь, а из-за чего они ругаются-то?

- Из-за всего. От незаштопанного носка до загубленной молодости. Ладно, пойду я, переоденусь - пока действительно по полной программе не началось - и к Нинке поеду. Слушай, ты, того... не говори никому об этом... о моих.

- Я-то молчу. Но это же не я, а мне говорили.

Валька махнул рукой - безнадежно так! - и ушел в подъезд.

Он не выносил, когда его жалели. Никому не жаловался, все свои проблемы держал в себе. Иногда - очень редко - что-то такое проскакивало случайно, против его воли, что-то, чего говорить не стоило - и он ругал себя за это. За слабость, как он считал.

- Но почему? - не понимал я.

- А зачем? - отвечал он. - Разве кто-нибудь поможет?

- Ну, поделиться хотя бы, выплеснуть...

- В смысле, посплетничать, поплакаться? Как девчонка?

А мне было его жалко. Очень жалко. Вот тема для романа: друг и жалость к другу. Ну, может, не жалость - прав Валька, нехорошее это слово, - но я ему сочувствовал, сопереживал, думал, как помочь... Да как тут поможешь?

Вот у меня: мама и бабушка - все мое семейство. Мама выросла без отца. Я тоже вырос без отца. И - ничего, вроде, живем: ни скандалов, ни драк. А зачем вообще отцы нужны?

Вспомнил старый анекдот. Сын приносит отцу стаканчик спермы. "Вот, - говорит, - папа, теперь я тебе ничего не должен."

С девчонками у него была неразбериха. На момент нашего с ним знакомства он гулял с Ниной. Я ее никогда не видел: она училась в школе, из которой Валька перевелся в нашу. Коммуналку, где он жил с родителями, расселяли, они получили квартиру в нашем районе, и он поменял школу. А девушка осталась, и он катался к ней туда, в свой старый район.

Сейчас - как говорится, "задним умом" - я догадываюсь, что он действовал на нее точно так же, как на меня. То есть, как удав на кролика. Это правда! Валька - очень сильная личность. Он не способен подчиняться. Ни людям, ни обстоятельствам. Но умеет подчинять. Однако когда кролик и удав живут друг от друга в часе езды на двух автобусах, гипноз теряет силу.

Ее родители Вальку не жаловали, называли "неудачником" и "мафиози", - он мне сам рассказывал.

Когда Валька рядом - забываешь обо всем. Это я, увы, хорошо знаю. А когда его нет, начинаешь задумываться. Вот как я сейчас. После всего. "Задним умом"...

Ну вот, и что-то в их отношениях поплыло. Однажды он звонил ей от меня.

- Ты сука! - выстреливал он в трубку. - Опять мамочку с папочкой наслушалась, жлобов этих!

Я вышел из комнаты. Представил себе ее - на другом конце города с трубкой в руках, плакавшую от обиды - и сам чуть не расплакался. Почему он такой жестокий?

Вообще-то пожаловаться на отсутствие внимания со стороны противоположного пола Валька не мог. Девушки флиртовали с ним вовсю. Не я один, видать, заметил его аполлонистость. Еще бы: показаться где угодно в обществе такого парня - это не могло не льстить "телкам", как он их называл. Но то ли он был слишком разборчив, то ли они замечали в нем что-то такое... Короче, в дальнее плавание с ним ни одна из них не торопилась.

И вот еще одно: деньги у него водились. Не "крутые", но и не "карманные", те, что на школьные завтраки. И явно не от родителей: откуда у них? Валька рассказывал, что у него были "приводы", хвастался, что каждый раз ухитрялся выкрутиться. А еще любил поговорить о "травке" и "колесах". Так что мафия или не мафия, но что-то такое было, какая-то сторона его жизни, куда я допущен не был. Вообще я в его жизнь допущен не был. Да и никто, наверно.

Одинокий орел с гордой фамилией "Орловский".

 3.

В конце ноября закончился срок действия справки, и я вернулся в ряды физкультурников. Кеды, трусы, майка. Канат, бревно, волейбол. А по четвергам была "выездная сессия": класс отправлялся в плавательный бассейн.

Вот там я и влип. Или, выражаясь нормальным языком, там все и началось.

В бассейне нас учили плавать. Это я, слава создателю, умел. А те, кто не умел, отнимали столько времени, что проплыв свое, я успел замерзнуть.

В душевой встал под горячую воду. Оттаивал и думал о Вальке. Думал о Вальке и оттаивал. За полчаса до этого я впервые видел его в одних плавках. Это было нечто!

Тут в кабинке напротив нарисовался он. Собственной персоной. Как бы между делом стянул с себя плавки и стал намыливаться. Поинтересовался у меня:

- Ты всегда в трусах моешься?

Я - кролик. Я разделся.

Есть такая штука, явление такое, по-научному называется - эрекция. Короче, у меня стояло. Пришлось отвернуться. Мок под душем, проклинал сам себя и ждал, когда ляжет. А позади меня мылся обнаженный бог Аполлон, и мой малыш никак не ложился. Хоть умри!

- Ты еще долго? - прокричал Валька сзади сквозь шум воды. - Я пошел одеваться.

А я даже не мог обернуться. Стоял под душем, уставясь в кафельную стенку, и ждал. Что малыш мой наконец ляжет.

Плавки висели позади на перекладине. Чтобы дотянуться до них, надо было повернуться. Хотя бы в полоборота. А вдруг Валька еще не ушел - и увидит мой стояк? Издеваться потом будет. А может, еще и трепанет кому. Если у парня стоит, в этом вообще-то ничего плохого или, там, ненормального нет. Вопрос в другом: время и место. Стоять должен на "телок", а не в мужской душевой.

В конце концов я все-таки исхитрился, не оборачиваясь, дотянуться до плавок. Но надеть их не успел: откуда-то сзади, сбоку чья-то рука обхватила моего малыша, погладила его, потянула кожу с головки. Вторая рука зафиксировалась на моей заднице, и один палец ушел в промежность. Я оказался стиснутым этими руками, с плавками, прижатыми к груди. Хотел обернуться, посмотреть, кто это балуется? Валька? Но он же сказал, что уходит. Ушел - или нет? Он это сейчас позади меня или не он? И - я не решился обернуться. Почему? Мог же легко высвободиться, оттолкнуть - кто бы там сзади ни был. Или обернулся хотя бы из любопытства - врожденного, как говорят, инстинкта. Не оттолкнул. И не обернулся. Выключилось что-то во мне. Или наоборот - включилось.

А мне уже вовсю дрочили, и кто-то шумно дышал в правое ухо. Кто? Как мне хотелось, чтобы это был Валька!

Накатилась знакомая волна, я закрыл глаза, закусил губу - как всегда, когда спускал - и выстрелил спермой на кафель. Руки, только что плотно державшие меня, исчезли так же внезапно, как и появились. Я перевел дыхание и наконец обернулся. Никого. Ни в проходе, ни в кабинках. Пустая душевая.

А ощущение все-таки было приятным. Гораздо более сильным, чем когда сам себе делаешь то же самое. Но ведь я не просил! Значит, это было как бы насилие? Или наоборот - незнакомцу надо "спасибо" сказать: мне же понравилось?

Проснулся с опозданием инстинкт любопытства: что это за таинственный невидимка такой? Пока шел через душевую, никого не встретил.

В раздевалке люди были, но поди угадай, кто из них. А вот Вальки там не было. Ждет снаружи или уехал? Я по-быстрому вытерся, оделся, вышел - Валька ждал у входа.

- Вторую уже докуриваю. Ну ты даешь, Апрель!

По дороге к остановке он молчал. Обиделся, что ли? А я смотрел на его правую руку, сжимавшую ремень спортивной сумки. Увы, моим "мучителем" в душевой был не он: у Вальки пальцы тоньше и кожа светлее. Во приключеньице!

Уже в автобусе Валька нарушил молчание:

- Слушай, к тебе сейчас можно зайти?

- Ну.

- Так, не надолго. Поговорить. Дело есть.

Мне почудилось, что он выглядел каким-то... смущенным. Валька - смущенный? Бред.

Дома у меня, как обычно в это время, никого не было. Я поставил чайник на плиту. На кухне - шаром покати, но вот что есть всегда, это свежезаваренный чай. Единственное, чего бабушка никогда не забывает. Налил ему и себе по чашке, достал вазочку с конфетами.

- Апрель, ты чего в душе столько времени торчал? Я ведь сказал, что ждать тебя буду.

- Во-первых, ты не сказал, что будешь ждать, - возразил я. - Ты сказал, что идешь одеваться.

- Так затем и сказал, чтобы ты побыстрее. А что "во-вторых"?

Ну, не стану же я рассказывать, как меня в его отсутствие вздрочнули! И в оправдание ничего не придумывалось.

- А во-вторых, ничего... - Мое слабое место: совершенно не умею врать. - Отогревался. А часов с собой не было, извини.

- Ладно, - протянул Валька снисходительно. - Дрочил, что ли? Так и скажи.

Ни фига себе!

- С чего ты взял!? - Я вспыхнул. И внутри, и снаружи.

- Апрель, ты так смешно краснеешь. Как девчонка. Уссаться можно, до чего смешно. Думаешь, я не видел, как у тебя хуй стоял?

Ну, вот и случилось то, чего я так боялся: он видел. Теперь разнесет меня на клочки по закоулочкам.

Однако Валька сменил гнев на милость. И мне, все еще "краснокожему", снова почудилось, что он смущен.

- Без дураков, Апрель, скажи, ты вообще-то дрочишь?

- Ну... - полувопросительно промычал я в ответ, не понимая, куда он клонит.

- И получается?

- Что - получается?

- В смысле - кончать получается?

- Ну.

- А у меня - нет. Не получается.

- Почему?

- Не знаю. Нет удовольствия, что ли...

- А ты о чем-нибудь думай, что-то представляй, фантазируй.

- Фантазируй... Не умею я фантазировать. Мне надо глазами видеть. Вроде, как тебя сегодня в душе. Да и все равно не смогу - так, чтоб рукой. Только когда трахаюсь или в рот даю.

- Ну, тогда тебе жениться надо. Чтобы женщина все время рядом была.

- Да мне, вроде, не так часто и надо, - медленно, как бы раздумывая о самом себе, проговорил Валька. - До сих пор как-то проблем особых не было. А сейчас... Нинка, стерва, не дает. Представляешь, три недели уже у нас с ней ничего не было!

- Вообще-то в нашем с тобой возрасте регулярная половая жизнь как бы и не предполагается, - глубокомысленно произнес я в типичной манере моей бабушки.

Валька зло взглянул на меня.

- А она у тебя была, эта самая "половая жизнь"?

- Нет, - честно признался я.

- Тогда и не выступай! Я с Нинкой уже почти год, и имел ее, когда хотел. И до нее телки были. Но с Нинкой было лучше всех. Она вроде как меня любила, и поэтому делала все с удовольствием, и уговаривать не приходилось. А тут - такой облом! И ведь я привык уже, не могу без этого: крыша едет! Ты тоже когда-нибудь начнешь, хрен потом остановишься.

И почти без паузы:

- Слышь, Апрель, возьми у меня в рот, а?

- Ва-аль? - я был уверен, что ослышался.

- А чего? Я чистый: полтора часа как помылся.

- При чем тут "помылся"! Это ведь как-то, ну, когда парень с парнем, то есть, у парня...

- Ерунда! Говорят же: "один раз - не пидарас". Ты мне друг или нет?

- Ну друг, конечно...

- А твоя комната изнутри запирается?

- Ну...

- Тогда пошли.

Он удав. Я кролик. Да нет же! Я уже тогда любил его, просто не знал еще об этом.

Заперлись в комнате.

- Давай на колени, - скомандовал Валька. - Тебя в детстве с ложечки кормили? Говорили при этом: "Закрой глаза, открой рот'?

- Не хочу я закрывать глаза!

- Не хочешь - не надо, смотри.

Он расстегнул ремень, потом ширинку, опустил трусы, задрал рубашку. Его малыш пребывал в полной боевой готовности. Похоже, действительно застоялся.

- Открой рот. Шире. Обхвати меня руками сзади.

Его ладони накрыли мои уши и затылок, а малыш оказался во рту. Мой собственный язык сразу сделался там как бы лишним и мешал. Оказалось, он такой большой - Валькин малыш!

Валька подталкивал мою голову навстречу своему животу и входил глубже, доставал гланды, и еще глубже, в самое горло. Я стал задыхаться и давиться. Слюни, сопли, слезы... откуда во мне сразу взялось столько разных жидкостей? Я инстинктивно пытался отпрянуть назад, вырваться, но Валька крепко держал мой затылок ладонями.

- Зубы! - прохрипел он. - Убери зубы и соси губами.

Поди попробуй - зубы, губы - когда здоровенный хуй со всей силы бьет в горло. Из всех мыслей остается одна-единственная: как бы не блевануть.

Валька остановился сам и - вынул. Свобода! Я втянул воздух полной грудью и посмотрел вверх: Валька улыбался.

Он отпустил мой затылок, брезгливо, двумя пальцами, потрогал своего малыша, безбожно мною обслюнявленного.

- Принеси салфетки какие-нибудь. И еще это... У тебя в доме вазелин есть?

- Зачем? - все еще отдыхиваясь, спросил я.

- Не "зачем", а - есть или нет?

- Ну.

- Неси.

Встать удалось только через позу "четвереньки": ноги затекли. Сбегал на кухню и в ванную комнату, принес салфетки и вазелин. Валька тщательно вытер мои слюни со своего малыша и с курчавой рощицы вокруг него. Протянул оставшиеся салфетки мне:

- На, вытри сопли. И это... спусти штаны.

- Ва-аль!?

- А чего? Вазелин дай сюда.

- Валька, ты с ума сошел!

- А чего? Обещаю все аккуратно. Давай, спускай штаны и трусы... так... и ложись животом на кровать.

Он удав... Я... я лег - как он велел. И закрыл глаза: пусть будет, что будет.

Валька шлепнул меня по заднице.

- Расслабься, ну! Больно не будет, обещаю. Раздвинь ноги пошире.

Я услышал вазелиновый "чавк": Валька смазывал своего малыша. Подумал еще: если эта штука не поместилась у меня во рту, то...

А-ах! Он вломился в меня сразу. Без объявления войны. И - разорвал пополам. И - придавил всем своим весом к кровати. Пришпилил, что называется, обе половинки меня. Я дергал головой, плечами и пятками, выл в голос - это все только еще больше подзадоривало его, и он, полежав на мне несколько секунд, начал двигаться. Им - там! Задницу жгло огнем. Черт, все-таки это неправильно: не приспособлена ведь она для ебли!

Не зная, куда девать руки, я сперва скреб ногтями по простыне, потом, заломив их за спину, пытался ударить Вальку, но не дотянулся, только пару раз царапнул по бокам. Потом зачем-то сжал собственные уши... Подумал: неужели девчонкам так же больно? Почему же они "дают" тогда? Нравится? Разве кому-то может нравиться, когда больно? Мне, например, неспособному выдержать никакую боль... Но когда Валька почти что выходил из меня, очень хотелось, чтобы он вошел снова. Почему так? Потому что мой Валька в этот момент действительно был моим - и только моим! Кажется, именно тогда я впервые сказал слово "люблю". Не вслух, конечно - вслух я продолжал тихо скулить, но внутри, всем своим существом, включая растерзанную задницу, я любил Вальку.

Наконец Валька кончил. Засопел, замычал и рухнул всем телом мне на спину. Он дышал мне в затылок, а я понимал, что вот сейчас он вынет, и - все... Он вынул. Я продолжал лежать на животе, только голову повернул и наблюдал, как он вытирал своего малыша салфеткой, потом заправлял рубашку и застегивал брюки.

Наверно, у меня было то еще лицо, потому что он сказал:

- Не плачь. Ведь я не сделал тебе больно?

- Нет, - прошептал я. Голоса не было вовсе.

- Тебе понравилось? - Это он произнес уже спокойно, оглядывая комнату в поисках куртки. И не дожидаясь ответа: - Я пойду. До завтра, Апрель.

После его ухода я долго собирал себя по кусочкам. Опираясь обо все, что попадалось на пути, враскорячку, как юнга-новичок по палубе, добрался до уборной. Мне казалось, что все дерьмо, накопленное за предыдущие пятнадцать лет, выйдет наружу. Однако как ни тужился, ничего не вышло, только вода в унитазе окрасилась в розовый цвет. Потом я переполз в ванную комнату и долго-долго мылся. Жопу щипало от воды. При помощи зеркальца в маминой пудренице рассмотрел свое очко и - сразу захлопнул пудреницу: то, что я увидел, глаз не радовало.

К черту этот дурацкий инстинкт любопытства!

- Свет мой, зеркальце, скажи...

- Молодой человек! А, молодой человек! - кричало зеркальце пронзительным женским голосом. - Это не вы только что девственность потеряли?

Наутро я был полной развалиной: болело все. Особенно челюсти. А задница... было такое ощущение, что со вчера там забыт кусочек чего-то. Хм - "чего-то"! Она, задница моя, отлично помнила это "что-то".

В школе я стеснялся поднять глаза. И на Вальку, и вообще. Мне казалось, что все смотрят на меня не так, как прежде. Потому что знают, что отныне я - "опущенный". А Валька - он вел себя, как будто ничего не произошло. И между третьим и четвертым уроками спросил в коридоре:

- После школы свободен?

- Ну.

- Повторим?

И пошел дальше. Я остался стоять, обалдевший. А малыш мой, подлец такой, встал и больше уже не ложился.

Из школы мы вышли вместе, отправились ко мне, и все повторилось. Мой рот как будто помнил вкус Вальки - ну, вроде как запоминаешь вкус любимого печенья. Валька не торопился на этот раз, не старался побыстрее разрядиться, и я успевал делать все, как нужно: и губами, и языком. Потом он велел мне раздеться и лечь на живот. Наверно, моя дырка еще не успела совсем закрыться после вчерашнего, потому что мне было почти совсем не больно. Я даже пытался двигаться ему навстречу - чтобы глубже входил. Кончил он еще быстрее, чем вчера.

- Ты даешь! - произнес не то удивленно, не то уважительно.

- Валь, а у тебя раньше до меня было это с парнями?

- Было.

- С кем?

- Какая разница? Ты их никого не знаешь. - И усмехнулся: - Ревнуешь, что ли?

Я промолчал. А что ответишь? Действительно же, ревновать смешно. Особенно к прошлому. А слово "их" - означает ли, что "их" у него много было?

Валька ушел. И снова была матросская раскоряка по дороге в туалет. На сей раз - по полной программе. Вперемешку с моим дерьмом в унитазе плавала Валькина сперма, но крови уже не было. Потом подмылся. Жопа ныла, но не сильно. Кончил сам себе в несколько движений, в фантазиях своих подмахивая задом навстречу Валькиному малышу.

На следующее утро в школе я ждал, что он предложит повторить. Но он так ничего и не сказал. И вообще держал себя, как будто между нами никогда ничего не было. А после школы - исчез. Несколько раз я звонил ему домой, трубку там никто не поднимал.

В этот вечер мне было одиноко. Я понимал, что Валька не может быть рядом со мной постоянно. Что у него свои дела, своя жизнь, Нина, наконец... Представил, что он вот сейчас с Ниной... вместо меня... и чуть не завыл! Ну, не обязательно ведь. Могут же быть у человека какие-то другие дела - помимо секса.

Спал плохо. Всю ночь, как ни ворочался, снилась Нина. Во сне она была старухой лет под тридцать. Смеясь мне в лицо гадким смехом, она уводила от меня Вальку, и он послушно шел за ней.

 4.

На пятницу был запланирован поход в дискотеку. Я позвал с собой Вальку, и он неожиданно согласился. Не верю, что ради меня. Наверно, просто пребывал на перепутье. Компания эта была моей - не его, и значит, появиться там без меня он не мог. Я этим фактом воспользовался и попросил зайти за мной. Хоть таким способом затащить его к себе! Весь день умолял провидение, чтобы дома у меня к вечеру никого не было. И - умолил. Мама позвонила днем, сказала, что сразу после работы поедет с друзьями в ресторан на чей-то день рождения. За бабушкой к шести часам заехал очередной седовласый поклонник и увез ее в театр.

И я стал ждать Вальку. Поставил тихую музыку, притушил свет. Одел черные, в обтяжку, "дискотечные" брюки. Рубашку приготовил, но одевать не стал. С понтом, не успел. Получилось, что вроде как одетый, а вроде и нет. Долго стоял перед зеркалом. В прошлый раз Валька меня раздел догола. Означает ли это, что мое тело ему нравится?

Валька явно на секс не настраивался. Даже отшатнулся, когда я в прихожей повис у него на шее, прижавшись голой грудью к его холодной, с мороза, куртке.

Я потащил его в комнату, стянул куртку, расстегнул брюки. Он стоял, как истукан, не отталкивая мои руки, но и не помогая. Между делом я спустил свои собственные штаны, и мой малыш, покачиваясь, торчал по полной программе. А Валькин - нет, лежал, как невинное дитя. Ну и что! Я опустился на колени, очень нежно взял его губами, и - он сразу начал увеличиваться, расти, вставать - у меня во рту. Офигенное ощущение!

Минет я делал, как настоящая гейша. Не в смысле опыта, но зато с полным старанием. Мой собственный малыш взывал о помощи, но руки мои были заняты Валькой, они шарили по его животу, ногам, попе.

Похоже, я работал действительно неплохо. Валька даже немножко постанывал, а потом - кончил мне в рот. Он не предупредил, и я не успел отдернуться. И хорошо, что не успел. Это было нечто! Его сперма заполнила, нет - переполнила меня, я глотал, но не мог проглотить все, часть вытекла на губы и подбородок.

Потом я поднялся и прижался к нему. Вид у меня был, наверно, тот еще: со спермой на губах. Мой малыш уперся в его голую ногу.

- Подрочи мне, - попросил я Вальку.

Ну действительно, почему "привидение" в бассейне могло, а мой любимый - нет?

- А сам - разучился?

Что ответишь? Я ведь даже не отсосать, а только подрочить просил. Что ему - трудно?

Я утерся. В буквальном смысле: вытер лицо. И стал одеваться.

Встретились с ребятами. Оприходовали два пузыря портвейна. Перекурили. Валька вел себя в незнакомой компании как обычно, то есть, независимо. Для меня вливание в новую тусовку всегда было ужасной проблемой, и наблюдая за ним, я завидовал этой его незакомплексованности. В моей помощи в процессе "притирки" он явно не нуждался. Да и не "притирался" он, а оставался самим собой: вел себя, как хотел, делал и говорил, что хотел. А больше - молчал, думал о чем-то своем, глядя поверх голов.

Стакан портвейна по кругу от Вальки перешел ко мне. Край стекла хранил вкус его губ, и я целовал стекло, отмахиваясь от жаждущих в очереди.

Потом была дискотека. Там - все, как всегда: полутьма, забойный ритм, лазеры под потолком.

Слева от входа кучковались девушки. Среди них была одна... чистая модель! Блонда. Черная мини-юбочка, а из-под юбочки такие ноги! Короче, девочка - отпад. Высший класс. Сексом, как фосфор, вся светится.

Валька положил на нее глаз сразу. Танцевал с нами, в нашем кружке, но пялился в ее сторону. Наверно, вычислял, не с парнем ли она. И так с час примерно: я не отводил взгляда от него, он - от нее.

Потом ди-джей запустил медленный танец, и Валька сквозь толпу, как ледокол, двинул к ней.

Они танцевали вдвоем. Потом танцевали еще. Потом вместе вышли. Я почувствовал себя брошенным, но усилием воли продолжал "процесс", отвечал на шутки друзей и все ждал, ждал, ждал Вальку...

А он все не приходил. Тогда я отправился в обход помещения, заглянул во все углы, даже вышел на улицу - Вальки нигде не было. Ни его, ни той блонды. Тогда я вернулся к своим ребятам, сказал, что голова болит, и попрощался. А зачем мне было оставаться?

Домой пришел, как побитая собака, поджав хвост и поскуливая.

В субботу и воскресенье Валька дома не появлялся. Я звонил несчетное число раз, его не было. Соскучился я по нему страшно! Едва дождался понедельника и боялся только, что он не придет в школу.

Но он пришел. И вел себя, как обычно. За исключением того, что он как бы, ну, не знаю... сиял изнутри, что ли. Я радовался за него, радовался этому его сиянию, хоть и понимал, что ко мне это вряд ли имеет отношение.

После школы по дороге домой он угостил меня сигаретой и обнял за плечо.

- Знаешь, Апрель, я с такой телкой познакомился!

- Ну.

- Ах да, ты же ее на дискотеке видел! Ну что - "ну"? Как она тебе?

- Ну, как... в порядке.

- "В порядке"! - передразнил он. - Много ты понимаешь! Телка - смерть! А ты - "в порядке"... Плюс, у нее предки крутые, у них зимняя дача за городом. Она меня туда затащила, только вчера к вечеру вернулся. Дача - полный улет: два этажа, кирпичная, с гаражом и всякими прибамбасами.

- С дачей понятно, - прервал его я. - А что насчет телки-то?

Мне показалось вдруг, что я над обрывом, на краю бездонной пропасти. В висках стучало, сердце прыгало где-то в горле.

- А что насчет нее? Она еще лучше, чем ее дача. Ноги от ушей растут. Груди, попка - ну все, короче, не слабо. Знаешь, я было один раз попробовал ее в попку... ну, как тебя, но она не далась. А так - все по полной программе.

Больше я не мог этого выдерживать.

- Валь, а Валь! Пошли ко мне. Дома никого нет.

Он замолчал и убрал руку с моего плеча.

- Хватит, Апрель. Побаловались - и хватит. А не то я с тобой гомиком стану. И вообще, говорят же: "друзей не ебут".

А кого ебут? Врагов, что ли?

Я сидел дома. Один. Попробовал подрочить - не получилось. Не было настроения. Я хотел Вальку. Я хотел секса.

Вальку или секса?

Вальки-то нет! Он ушел. С другой. Я ему не нужен.

Значит - секса?

Вспомнил маньяка-невидимку из бассейна. А вдруг он опять там? Может, поехать, встать под душ, как тогда...

А почему - нет?

Побросал в сумку плавки, полотенце, мыло и - на автобусную остановку.

 5.

Без класса, без физрука, без Вальки бассейн с его плавательными дорожками и душевыми выглядел угрюмо. Я поплавал. Помылся под душем. Никто за мной не охотился, никаких маньяков-насильников не было.

На выходе из душевой четверо пацанов, сняв плавки, растирались полотенцами и весело болтали. Я пристроился рядом и, тоже как бы вытираясь, поедал их глазами. И внезапно понял, что не смогу уже жить, не видя обнаженного мужского тела.

Ребята ушли. А я по дороге в раздевалку завернул в туалет и, оглядываясь и прислушиваясь, умирая от страха быть застуканным, по-быстрому вздрочнул и кончил в унитаз.

Наверно, в этот день я окончательно "поголубел".

И - понеслось. По понедельникам, средам и пятницам после школы я стал ездить в бассейн. А там душ (присматривался к приходившим) - плавание - снова душ (а вдруг кто-нибудь интересный?) - снова плавание - и снова душ. До победного: пока не приходила уборщица и громовым в аккустике кафельных стен голосом не выгоняла всех задержавшихся "к едреней фене".

Мужики в душевой обнажались, не стесняясь. Пацаны стеснялись, но часто тоже обнажались. Кое-кто пытался мыть свое хозяйство, не снимая плавок - это было уморительно. У некоторых бывал стояк. Даже если в плавках - плавки не пальто, под ними стояк не очень-то скроешь. Несколько раз наблюдал, как дрочили - и по-одиночке, и парами. Однажды видел, как мужик в душевой кабинке делал пацану минет: снял с того плавки, пацан стоял, прогнувшись назад, и ловил кайф. Я тоже ловил кайф. Не шевелясь, почти не дыша, хоть вода и шумела вовсю, стараясь ничем не выдать своего присутствия. И никак не мог для себя решить, кому из этих двоих я завидовал больше. То есть, на чьем месте мне хотелось бы оказаться.

Короче, много было всяких и всего. А я - что? Сперма, которую я оставил там, исчисляется, наверно, литрами. Если не в душевой, то в туалете перед выходом непременно. Иногда мне везло: я кончал, глядя, как парень в соседней кабинке самозабвенно дрочил. И еще быстрее кончал, зная, что за мной подглядывают: другой парень перевесился через перегородку и лупился вовсю, а я виду не подавал, то есть, как будто не знал, что я не один, и это было классно, когда я спускал себе на ладонь, держа руку так, чтобы ему видно было.

Впрочем, за этим мельканием лиц (а также задниц и хуев) я не забывал о Вальке. Это он забыл обо мне. Конечно, мы общались - и в школе, и иногда вне школы, но все это было как-то урывками. Oн был весь, целиком в себе, в своих собственных заморочках. Не то занимался добыванием денег, не то раскручивал роман со своей новой "телкой". Меня он использовал - помимо подсказок на уроках и списывания контрольных и сочинений - иногда в качестве молчаливого слушателя. Точнее, мусорного бачка: сливал в мои уши накопившееся раздражение, все дерьмо его непростой жизни. Нет, вру - не все дерьмо, он никогда не был со мной откровенен до конца. И результат: я знал о нем много и вместе с тем по-настоящему не знал ничего. И мечтал о нем по-прежнему, сходил с ума. Ему бы пальцем поманить - я бы бросил все и всех и стал бы его тенью до конца жизни! Не поманил...

Наступили зимние каникулы, и я потерял его совсем. На целых двенадцать дней! Звонил ему каждый день. Его родители, если оказывались дома и не были пьяны, обещали передать, как только вернется. И то ли забывали, то ли он все никак домой не возвращался. Откуда он должен был вернуться, я не спрашивал. Скорее всего, они и сами представления не имели, где их сын.

Мои старые друзья звали встретить Новый год с ними. Я не пошел. Не хотел без Вальки. Все надеялся, что он позвонит, позовет - где бы и с кем бы он ни был в Новый год, хоть с этой его блондой. Не позвонил, не позвал. И я остался дома. Чему и мама, и бабушка - удивились, но и обрадовались. И когда мама сделала свой неподражаемый "оливье", а бабушка запекла в духовке свое фирменное жаркое - я был даже рад, что так случилось, что я дома. На столе появились две бутылки: шампанское и красное вино. Мне не только не запрещали выпить, но бабушка попросила, как "единственного мужчину", "быть кавалером и поухаживать за дамами". То есть, наполнять их с мамой бокалы по мере опустошения. В общем, чувствовал я себя очень уютно. Болтали, шутили, вспоминали меня в младенчестве со всеми моими детскими приколами. Я подумал: а бывает Вальке хоть когда-нибудь так вот уютно дома?

Вдруг бабушка взяла и разрушила этот мой уют.

- Лешик, - спросила она, - ты чего грустный такой? Мало ешь и молчишь. Что с тобой: несчастная любовь?

- Ну, почему непременно несчастная? - сказала мама и уставилась на меня, застыв над картошкой.

- Да нет... - пробормотал я.

- Вот вам пример вырождения языка, - сказала бабушка. - "Да нет". То есть, ни да, ни нет. Хорошо, ставим вопрос иначе: как зовут предмет наших молчаливых размышлений?

- Валя. - Наверно, я, как всегда, покраснел. Щеки, во всяком случае, горели.

- Однокласница? - поинтересовалась мама.

- Нет.

Я даже хрюкнул, так мне вдруг стало весело. Валька - ну, какой же он "одноклассница"?

- Почему же ты ее не пригласил?

Надо врать, что поделаешь?

- Она на каникулы на дачу уехала. С родителями.

Это же я про Валькину новую девушку врал! Как же ее зовут? Он говорил, вроде, да я забыл. Ладно, пусть для моих будет Валентиной.

Зазвонил телефон. Я вышел в прихожую, снял трубку. Валька!

- С Новым Годом, Апрель! С новым счастьем!

Я не хотел нового счастья, мне бы вполне хватило старого.

- Спасибо. И тебя тоже. Где ты сейчас?

- У Ленки на даче. У нас тут пир горой. Я почему-то знал, что ты дома. А почему, кстати? Неужели некуда было податься?

- Да так как-то... - ответил я, а сам подумал: дурак ты, Валька!

А он, отодвинувшись от трубки, прокричал сквозь шум и музыку:

- Лен, это Лешка, Апрель! Помнишь, я тебе рассказывал? Без которого я бы ни одного сочинения не написал - помнишь?

Ответа я не расслышал, но Валька снова заговорил в трубку:

- Oна тебе привет передает. Говорит, надо было тебя пригласить. Ну, значит, это я не сообразил. А у нас тут девушки и выпить есть. Ладно, в другой раз обязательно.

- Ей тоже привет, - ответил я. - И все остальным. - И повторил: - В другой раз обязательно...

Повесил трубку. Очень хотелось курить. Но сигарет в доме не было. Зато были мама и бабушка, которые ждали меня. Интересно, про девушек для меня - это Валька серьезно или издевается? Неужели ничего не понимает?

Поправил на лице улыбку и вернулся на кухню.

- Кто это был? - спросила мама. - Она?

- Ну...

- "Ну" - что?

- Ничего. Привет передавала.

- Вежливая девушка в наше время редкость, - с серьезным видом произнесла бабушка.

Торжественный ужин продолжался. Но мое настроение сломалось. Я еще немного посидел, вежливости ради, и в половине второго ушел спать.

 6.

Первого января я целый день просидел дома. Точнее, пролежал. Злился на Вальку. Скучал по нему. Ревновал.

Как это получилось, что до Вальки я о парнях не думал. Правда ведь, никогда не думал. Или все-таки... Когда позапрошлым летом на даче ночью бегали с пацанами на речку голышом купаться - разве не старался в темноте их рассмотреть? Но ведь только лишь рассмотреть! Не потрогать, полапать, подрочить, пососать, потрахаться... И в мыслях не было! С другой стороны, ведь встал у меня тогда, ночью. Ни у кого не встал, только у меня.

И вот появился Валька. И перевернул все во мне. В моей жизни. На ум приходит дурацкое слово: "совратил". Чушь! Что я - дитя малое? Сам ведь хотел, чуть ли не напросился. Да и теперь вот продолжаю напрашиваться.

Ну хорошо, положим - любовь. Положим, втрескался я в Вальку по полной программе, разом потеряв и стыд, и разум.

А остальные? Те, за которыми подглядываю и которым разрешаю подглядывать за собой?

Валька сказал, что не желает со мной превращаться в гомика. Он прав, кому охота быть гомиком? Но вот вопрос: а я - что? Уже превратился?

Вот я - живу двойной жизнью. Рассказать никому ни о чем, что со мной и во мне происходит, не могу. Даже по случайности ляпнуть что-нибудь "не такое" не могу себе позволить. Ужас охватывает, до судорог: а вдруг кто-то что-то увидит, узнает, догадается... Идея несуществующей Валентины домашним моим понравилась. А вот узнай они, что...

Но что делать-то? Остановиться, не искать приключений, а наоборот - избегать их? Усилием воли, так сказать? Или поздно уже: где-то что-то щелкнуло, и хоть запрись в одиночке - с этим не поборешься? А имеет вообще смысл бороться с собой? То есть, наоборот, против себя: всю жизнь, каждую минуту бороться против самого себя? Веселенькая перспективка! А вот другая: сдаться самому себе и добровольно, "радостным шагом с песней веселой" уйти в гомики. То есть, в отверженные. Тогда уж никакие друзья ни на какой Новый Год не позовут. Руки не подадут. И вот еще что: никогда ни семьи, ни детей... Ну, допустим, об этом еще рано, но ведь когда-нибудь же будет не рано. И тогда - как: каждую ночь ложится с женой, а мечтать о парне? Или можно заставить себя мечтать о том, о чем нужно?

А может, это просто "ломка роста'? Ну там, переходный возраст и все такое? И скоро все станет на место, образуется само собой?.. Вот было бы здорово: стать нормальным мужиком - как все! Осталась бы маленькая детская тайна, о которой, разумеется, никогда никому ни слова...

А может, это придурь, баловство, и достаточно запретить себе строго-настрого даже думать в эту сторону, и жизнь вернется в нормальную колею? Попробовать приударить за какой-нибудь девушкой? Но вот опять-таки Валька - он ведь не девушка! И другие - там, в душевой. Если бы у меня был выбор: подглядывать в женской или мужской бане - какую бы выбрал? Не ври сам себе: ответ знаешь.

Специальной литературы по теме в доме не оказалось - откуда? В энциклопедиях разных годов издания информация была отчаянно противоречивой. О гомосексуализме писалось как об извращении, какового при желании можно не допустить. В другом месте говорилось об определенном, причем стабильном, проценте гомосексуалистов в любой человеческой популяции. В третьем - об исследованиях по генетической природе этого явления. С генетикой-то своей уж точно не поборешься. Товарищи ученые! Что же это вы, сами ни хрена не разобравшись, молодежь путаете!?

 7.

Наутро - то ли солнышко в окне, то ли утренний стояк - сделали свое дело: истязать самого себя больше не хотелось. Хотелось секса. Ну, пожалуй, не секса - так, приключений.

Бассейн. Привычный уже запах хлорки. Посетителей довольно много, к обычным утренним старичкам прибавилась молодежь: каникулы ведь! Шумно, весело, пацаны брызгаются. Помню, подумалось, что, вот, бывает просто так, ни с того ни с сего, хорошее настроение. И даже если не случится никакого приключения, то настроения все равно не испортить.

Откуда только было ему взяться, хорошему этому настроению? С Валькой все непонятно. Чем больше я в него втюриваюсь, тем дальше он от меня уходит. Тем мрачнее будущее... Четверть я закончил плохо. Хуже, чем мог и должен был. Никогда прежде такого не было - даже когда по-многу болел. А тут-то что? Личная жизнь тут - вот что тут, несчастная любовь тут, трансформация в сексуального извращенца! До учебы ли? "Извращенец"... Клеймо из энциклопедий. Звучит, как приговор. Или диагноз. Излечимо ли это? Положим, есть врачи-сексопатологи. Но вот вопрос: а патология ли это? То есть, нужно ли это пытаться лечить?

Недели за две до каникул наш класс повели на экскурсию в музей изобразительных искусств. Это был далеко не первый музей в моей жизни, и все шло нормально, то есть, в меру скучно, пока в одном из залов я не увидел эту скульптуру. "Давид с пращой, библейский персонаж", - пояснила экскурсовод и повела группу дальше.

А я остался. Это было настолько неожиданно прекрасно! И так поразительно похоже на Вальку! Обнаженный Валька в камне. Он стоял по стойке "вольно", одно колено чуть вперед, рука с пращой легко согнута к плечу. Совершенно не смущаясь, он выставлял напоказ гениталии в их спокойной мощи.

Группу нашу я нагнал только в четвертом по счету зале. Чем Давид этот так меня потряс? Похожестью на Вальку? Бесстыдством обнаженности? Очарованием красоты мужского тела?

И вот сейчас, в душевой мимо меня проносился фестиваль мужского тела. Похоже, мне действительно становилось это жизненно необходимо: быть здесь и видеть это. Как такую болезнь можно лечить? Выкалывание глаз с одновременным отрезанием, пардон, ампутацией рук и половых органов? Вот он я - извращенец, и ничего с этим не поделаешь.

Я уже помылся (всегда мылся после полоскания в общественной, хоть и хлорированной, лохани) и думал закругляться и уходить, когда из соседней кабинки высунулся парень.

- Извини, мыла не одолжишь?

Не люблю "одалживать" мыло. Это ведь как трусы или зубная щетка: очень индивидуальное. Однако как отказать? Он наверняка видел, как я только что намыливался, и отмазка, типа "мыла нету", не сработает.

Парень взял мыло, поблагодарил, но не исчез в своей кабинке, а намыливался, стоя в проходе прямо передо мной. На вид он был постарше меня и покрупнее. Ну, не толст, а как бы упитан. Нормальный, пожалуй, даже симпатичный парень. Мылся он не спеша, особенно тщательно мыл промежность, яйца и головку, стагивая и снова натягивая на нее кожу. Я, помню, еще подумал: любопытно, где граница между мытьем и мастурбацией?

А в плавках моих уже начиналось шевеление, и парень, кажется, это заметил. Вернул мне мыло, поблагодарил и спросил:

- Время есть свободное?

- Ну.

К чему это он? Зачем ему мое свободное время?

- В сауне бывал когда-нибудь?

- Нет, - честно признался я.

Сауна. Финская баня...

Один раз в далеком детстве, будучи на море, оказался в общей бане: море морем, а мыться под горячей водой с мылом иногда надо. И вот там, уже помывшись и от нечего делать обходя помещение, сунулся в дверь с надписью "Сауна". Оттуда на меня дохнуло таким адски горячим ужасом, что очнулся я уже в раздевалке.

Но тогда я был совсем маленьким. И ведь ходят люди в сауны, и - ничего, не умирают.

- У меня на через час заказана сауна, - сказал сосед по душевой. - Собирался с одним приятелем, а он позвонил утром, сказал, что занят и не сможет пойти. А уже заплачено заранее, и денег, вроде, жалко. И одному там скучно. Пойдем?

Почему он позвал меня, первого встречного? Действительно, от нечего делать, за компанию или... А что - "или"? Не убьет же! А воровать по карманам у меня, вроде, нечего. И планов все равно никаких нет.

По дороге обменялись кое-какими биографическими данными. Зовут его Сережей. Ему девятнадцать, он - студент второго курса университета. Приятель, с которым они планировали пойти в сауну, работает доцентом в университете, в прошлом году читал в Сережиной группе аналитическую геометрию, тогда они и познакомились. А вообще он, приятель этот, где только не подрабатывает, плюс семья у него, и вот сегодня оказался занят.

В коридоре банщик выдал Сереже две простыни - это входило в стоимость услуг - и четыре бутылки пива - это не входило, Сережа заплатил отдельно. Смерив меня взглядом, банщик глубокомысленно заметил, адресуясь к Сереже:

- А голова-то у товарища твоего мокрая. Из бани в баню, что ли?

Сережа не растерялся.

- Это у него гель. Модно сейчас. Ничего, смоет.

- Ну-ну, - хмыкнул банщик, но ничего больше не сказал.

Я тогда не знал еще, что в "нумера" эти, помимо дружеских компаний, часто ходят парочки. У разнополых спрашивают документы, и если муж с женой, то можно, а если нет, то "бабки" гони - и тоже можно. У однополых ничего не спрашивают. Но выводы-то про себя делают. И банщики, цари и боги здешние, всякого насмотрелись и все про всех понимают.

"Нумер" был небольшим, состоял из раздевалки (стол и два клеенчатых дивана), помывочной (с душем, мраморной лавкой и пластмассовыми тазиками) и - за тяжелой дверью - собственно, сауны.

Сережа запер дверь, оглядел помещение.

- Ну вот... раздевайся - и пойдем греться.

Забрались в сауну. К моему удивлению, это совсем не напоминало сказки про адские котлы с кипящей серой, а было, наоборот, очень здорово. Скоро в глазах защипало от пота, я их закрыл и - поплыл в кайфе новых ощущений. Какой-то специальной колючей варежкой Сережа размазывал пот по моей спине. Я тащился в безмолвной благодарности: от Вальки подобного фиг дождешься.

Потом был прохладный душ. Потом снова сауна, снова нежная варежка на моей спине, снова пот изо всех дырок - пока не выскочил, весь красный и дымящийся, под душ. Отходил-отдыхивался, а Сережа намыливал и ошпаривал мраморную лавку.

- Готово, - сказал он. - Ложись, массаж сделаю.

Я лег. На живот. Закрыл глаза.

Сперва он намылил меня всего, от затылка до пяток, все той же варежкой, а потом по намыленному телу заскользили его мягкие пальцы.

- Если будет больно или неприятно, - скажи, ладно?

- Угу.

Больно не было. Наоборот, было очень приятно. На мгновение, правда, вспыхнула мысль, что, дескать, вот лежу я, полностью во власти совершенно чужого человека, беззащитен, и одним ударом ребра ладони сзади по шейным позвонкам... Но эту мысль тут же сменила другая: типа, ну и пусть! И я отключил остатки разума и воли и отдался ласкающим мое тело рукам.

Ну почему, почему, почему это был не Валька!?

Обработав каждую мою клеточку, Сережа окатил меня из тазика теплой водой.

- Ну как - живой?

- Полуживой.

- Если "полу", надо добить. Переворачивайся.

- Не могу.

Не мог я перевернуться! Мой малыш уперся в живот, как скала. Вот оставить бы меня сейчас в покое минут на десять, может быть, тогда... Но как объяснить? Язык ведь не повернется! Глупо и смешно. Но тогда что - лежать вот так до пенсии? А ведь он, парень этот, именно такого своими мягкими ладонями и добивался - разве нет? И именно это хочет увидеть - так или не так?

- Почему не можешь?

- Потому что полуживой, - отшутился я. - Но ладно, так и быть, и только ради тебя.

Перевернулся. Малыш мой, качнувшись, гордо нацелился в потолок. Сережа аж присвистнул:

- Лешенька, тебе есть чем гордиться! Ну, что ты стесняешься? Красоты стесняться не надо.

Я ведь кролик: послушался и успокоился. Нет, Сережа, конечно не удав, но я-то все равно кролик. И если человеку нравится, пусть смотрит.

Снова мыло, колючая варежка и потом - мягкие пальцы. Которые по пути от плеч до лодыжек и обратно то и дело как бы случайно касались моего малыша, и тот пружинил в ответ на прикосновения. Наконец пальцы уже не случайно взялись за него. Стянули кожицу, сделали несколько круговых движений по головке, это было настолько здорово, что снизу вверх подкатила волна, и я не удержался, застонал, даже поджал колени и выстрелил фонтаном спермы себе на грудь до самой шеи.

Отдышался. Встал. Сполоснулся под душем, и мы пошли в раздевалку. Завернулись в простыни. Закурили.

Чувство неловкости не проходило. Ведь обнаженное тело, особенно интимные его части, это что-то сугубо личное, и должно быть спрятано от всех. Это нельзя выставлять на обозрение. А уж стояк и тем более дрочка - вообще за семью замками! Однако мне ведь было хорошо. Да и Сережке, наверно, тоже - а иначе чего бы он так усердно меня обрабатывал? Похоже, мы с ним оба извращенцы. Ведь мне нравится смотреть на него, голого. Хоть он и не Аполлон, не Давид и не Валька. А чего это он там у себя под простыней рукой шурует? Нетрудно, впрочем, догадаться.

- А хочешь, я тебе тоже массаж сделаю?

- Хочу! - Он выглядел одновременно удивленным и счастливым.

Конечно, у меня не получалось, как надо. Но я честно старался, и ему, похоже, нравилось. Да и мне нравилось - вот так откровенно и безнаказанно лапать пышное его тело. Когда пришло время переворачиваться на спину, у него тоже был стояк, и он явно ждал, чтобы я сделал ему то же, что он мне четверть часа тому назад.

Я присел на край лавки, подперев задницей его бедро, и сгреб в ладонь его мужское достоинство. Никогда никому я до этого не дрочил и боялся сделать что-нибудь не так.

- Тебе не больно?

- Нет, - он мотнул головой. - Давай, Лешенька, делай, что хочешь.

Сережка закрыл глаза, как бы отдаваясь. Его рука шарила по моей ляжке. Я раздвинул ноги, и она, рука его, скользнула внутрь и ухватилась за моего малыша, вновь стоявшего, как ни в чем не бывало, по полной программе.

- Ого! - уважительно пробасил Сережка. - Да вы, сударь, суть половой гигант.

- Вашими стараниями, сударь, - ответил я в тон.

И вот он лежал, я сидел, и мы дрочили друг другу. Потом, уже в раздевалке, остывая в простыне, я физически ощущал полную опустошенность. Интересное такое чувство, когда не хочется абсолютно ничего. И вместе с тем мне было хорошо. И я точно знал - почему. Потому что происшедшее было взаимно. Ведь с Валькой - что бы я ни делал, как бы ни вылезал ради него из шкуры - это была улица с односторонним движением. Он заставил меня поверить, что мне на роду написано отдавать и не получать ничего взамен. Сережка показал мне, что это не так. И я был ему благодарен за это.

Расставались мы на улице под ярким солнцем, искрившимся на поверхности свежих сугробов. Он подал мне руку и сказал:

- А давай не потеряемся!

- Давай, - совершенно искренне ответил я.

- Как насчет завтра утром? Приглашаю тебя на чашку кофе. У меня, правда, сессия, заниматься надо, но утренний кофе еще ни одному студенту не повредил. В десять у Гоголя, идет?

- Идет.

 

 

продолжение