Он мне нравился. Я был в столовой на завтраке, и когда наши взгляды встретились впервые, я уже знал, что он мне нравился. А он, окинув меня, замедлил шаг и чуть не натолкнулся на тётку впереди.

Через неделю я уже знал, что он – Стефан и отдыхает здесь с родителями. Вообще, я много чего узнавал у администратора санатория – сорокатрёхлетней латышки Вики, которой вечерами делать было нечего и она, лениво пялясь в расстроенный «Рубин», стоявший слева от её стойки, неспешно вещала о странностях местных посетителей и погоде. Рижское взморье – царство сонное и Вика была коренной его жительницей.

А я просто любил море в свои 13 лет, четыре месяца и шесть дней. Сонное царство никаким боком не влияло на меня, я бегал по волнам и звонко орал от прохладной воды. Как живой и общительный ребёнок, через недели две я перезнакомился со всем заездом, чему немало способствовали убаюкивающие рассказы рубиносмотрительницы и моя толстенная анкета с наклейками, рисунками и дурацкими вопросами типа «Твой любимый мультик?», которую я завел перед каникулами и всучивал её любому встречному. Любимым мультиком всех мальчишек был «Черепашки ниндзя», а моим любимым – «Том и Джерри».

А Стефан оказался поляком, и мне тем более хотелось вручить ему свою анкету. Я уже представлял, как потом нарисую его рядом с его ответами: глубокие зелёные глаза, чёрные ссиневы волосы в короткой стрижке, небольшой нос, всегда больше обычного красноватые губы, правильные черты лица. Я украдкой рассматривал его в столовой, смущаясь, когда он замечал это. Хотя он улыбался мне и от этого нравился ещё больше.

Андрей Сергеевич первый из взрослых отозвался заполнить анкету, чем сразу был удостоен моим всемерным уважением. Безумно взрослый дядька тридцати восьми лет, он приехал сюда со своей шестилетней дочкой. Дети в санатории любили Андрея Сергеевича и буквально висли на нём. Ещё бы! Ведь он собирал их в однодневные походы в лес с костром или на море с воздушным змеем. Часто мы просто вдвоём с ним прогуливались вокруг громады санатория, выходя ко взморью смотреть на красный, угасающий прямо за горизонт необъятной воды, закат. А после почти бежали обратно, ведь охрана закрывала двери в одиннадцать, а комары вообще не знали, что такое время и кусали наши шеи и ноги нещадно.

Почти каждый день чуть позднее обеда я заходил в бассейн и садился на неудобную скамейку рядом с пальмой. Пальма росла в горшке и была просто огромной, но мне почему-то казалось, что её мало и однажды я, съев персик, закопал его косточку рядом с ней, надеясь, что вырастет персиковая пальма. А пока, облокотившись на пальмовый горшок, я ждал его. Я знал, что Стеф с ещё какими-то мальчишками ходит в это время в бассейн поиграть в мяч. Я вообще уже знал примерно, когда и где он бывает, что доставляло мне и определенное удовлетворение и трепет. Мне было просто приятно осознавать, что я его увижу.

Бассейн посещал и я, только в другое время. Почти сразу же после девятичасового лёгкого завтрака поплавать в тёплой воде я тащил маму. Это удавалось не всегда, и тогда с собой я звал Андрея Сергеевича, к тому времени ставшим для меня просто Андреем, хотя и на «вы». С ним я отрывался на полную катушку, прыгал с трамплина, да и вообще он мне многое позволял. Обычно после сорока минут он почти силком доставал меня из воды, а один раз вообще, перекинув меня себе на плечо и под беспомощные мольбы отпустить худое тельце на землю, оттащил в душевую. Впрочем, от всего этого я балдел не меньше, чем от бассейна.

Сегодня смотрителя бассейна, большущей, как и сам бассейн, тёти Люды (по совместительству медсестры), на месте не было, хотя обычно она всегда находилась у или на неудобной скамейке, зорко охватывала всю гладь воды и жутким визгом возвещала округу о том, что нерадивые дети заплыли в дальний, глубокий угол. Из-за всей такой фактуры Людмила Николаевна моментально получила прозвище Людаедка. А ещё она бегала с градусником, мерила температуру воды и вывешивала её при входе. В остальное время, из-за всеобщей эпидемии скуки медперсонала, мы болтали ни о чем, охая на сегодняшнее ну просто непомерное количество хлорки в бассейне.

Людаедки не было, и я один занимал скамейку. Как всегда, Стеф вышел из раздевалки и сразу посмотрел на меня. Он знал, что я здесь. Тёмно-зелёные плавки были под цвет его глаз, а шапочку он, как нарочно, не надевал, как бы смотрительница бассейна не ругалась. Этот контраст чёрного и зелёного возбуждал меня. Безумно возбуждал. Я, не отрывая глаз, смотрел, как Стеф осторожно, как бы чувствуя воду, входит в неё. Как он медленно ложится на гладь воды, разводя руки. Он почти сливался с водой. Мальчишки вокруг с криками и улюлюканьем прыгали в бассейн прямо с бортика, создавая брызги и шум воды вокруг себя. Туда же летел мяч и начиналась игра с какими-то мудрёными правилами, в которых я никак не мог разобраться. Я смотрел на Стефа и думал о каплях воды на его лице. Я смотрел на него и улыбался, замечая, когда ход игры складывался в его пользу. Он, как обычно, иногда поворачивался в мою сторону и, как бы смеясь своим друзьям, смеялся и мне.

Я специально выбирал другое время для бассейна. Я интуитивно не хотел разрушать этот наш негласный диалог, мне нравилось, как со мной говорил Стеф. А встреча в раздевалке всё бы испортила, я боялся показаться глупым в его глазах. Да и в польском я ни в зуб ногой, как разговаривать?

Громкое молчание всё же нарушил он, лукаво кинув мяч за бортик в мою сторону. Тот закатился за скамейку, и пока я от неожиданности и в растерянности почти на автомате обернулся и нагнулся, чтобы достать мяч, Стефан как-то быстро очутился рядом. Я выпрямился и в груди всё сжалось: Стеф стоял передо мной, а я заторможено уставился на него и, соображая, что мне нужно отдать мячик, протянул его ему. Вообще все мои движения казались жутко медленными. Наверное, так оно и было. Стефан, потупив взгляд, взял мяч и уже отходя от меня, обернувшись и махнув рукой, крикнул:

– Дженькуе!

Наличие уймы свободного времени от процедур и прочей обязаловки делает для мальчишки санаторий и местную округу просто кладезью интересностей. Вдоль и поперек изучив вместе с Андреем все одиннадцать этажей здания (включая подвал) и выяснив, что на самом верху есть библиотека, смотровая площадка и конференц-зал, я облюбовал для себя последние два. Морской бриз обдувал лицо, путался в волосах и забирался под футболку, щекоча подмышки. Хотелось встать на перила, раскинуть руки и сигануть вниз, полетев. От счастья. Иногда я побаивался смотровой площадки, что она отпустит меня.

Но я поднялся на лифте в библиотеку, впервые. Она была открыта и седая женщина за столом с цветным орнаментом на нелепой заколке, увидев меня, улыбнулась. Латыши вообще улыбчивые люди. А, в общем, лето же… Мой пропуск послужил абонементом и вскоре в руках я держал томик польско-русского разговорника. Не словарь, ну и да ладно.

А я был возбуждён. Я пришел в конференц-зал, который не запирался и где я любил быть один. Всегда закрытые жалюзи создавали приятный полумрак, слой сизой пыли на большом столе в центре выдавал полное отсутствие всяких конференций ни в прошлом, ни в обозримом будущем. Звенящая тишина дополняла картину законченности зала, и как бы ни хотелось провести пальцем по столу, написав пылью какую-нибудь глупость, останавливала полная идиллия момента, который длился вечность. Даже скрипение, шуршание и хрюканье низкого зелёного дивана из кожзаменителя, когда он принимал меня в своё лоно, обволакивая спину и бёдра, не нарушало этой вечности.

– Дженькуе – это «спасибо», – прокручивая вновь и вновь для себя встречу в бассейне, я листал разговорник. Душа трепетала и рвалась на волю, хотелось на площадку чего-нибудь заорать с одиннадцатого этажа. Нет, просто заорать. Я никогда не был настолько возбужден.

Я дрочил. Стеф явственно стоял передо мной, протягивая руку к уже отданному ему мячу. Стеф был рядом, я ощущал его. Незапертые двери добавляли остроты ощущений, но я мечтал, чтобы именно он сейчас вошел в них. Белые капли летели на футболку, джинсы, зелёный диван, который лишь один всей своей уступчивостью сейчас понимал меня.

Прибрежные ночи летят незаметно, ты ложишься почти поздно и встаёшь чуть рано, не желая пропустить всё самое интересное. Из-за этого все двадцать шесть дней заезда казались вместе одним сплошным новым днём. И две жирные чайки, сидя на балконном парапете моего номера и чистя перья в лучах поднимающегося солнца, подтверждали ощущение бесконечной необыкновенности этого дня.

Я думал о нём. Я сидел на постели, согнув ноги под одеялом, и думал о Стефане. «Ещё рано и он спит, тихонько посапывая в подушку», – от этой мысли я улыбнулся и скинул с себя одеяло. Чайки встрепенулись, подозрительно посмотрели на меня через открытую дверь балкона и, грузно махнув крыльями, улетели в поисках «а не покушать ли нам».

Любимым мультиком Андрея был «Ёжик в тумане», что меня озадачивало. Я не мог понять, как может нравиться мульт, в котором все персонажи, кроме комаров – дебилы. Дебильный ёжик, дебильная сова и придебильноватый медвежонок со своими можжевеловыми шишками. На мои непонятки Андрей реагировал широкой улыбкой и, сидя на скамейке-качелях в саду у санатория, обнимал моё плечо, начиная долгий опус в стиле «Понимаешь ли, друг мой…». Оказывалось, «Ёжик в тумане» обладал глубинным философским смыслом всего бытия, который я понять не мог, и из-за этого мультфильм представлялся мне верхом дебилизма.

Место Стефана у столика в столовой пустовало, отчего мне было грустно. Смурной, я доедал тёмно-оранжевую запеканку из моей питательной диеты номер пятнадцать, хотя и знал, что Стеф часто просыпал завтрак. Солнце заливало зал столовой, проникало во все углы, но мне не хватало его присутствия. Без Стефа я пустовал, он, с его взъерошенными черными волосами и зелеными плавками, не выходил у меня из головы. Я понимал, что нужно познакомиться. Нужно, нужно, нужно! И в этом «нужно» смешались все чувства: страх, волнение, стыд, интерес, желание… Я вновь был возбуждён.

Воскресенье. В воскресенье персонал отдыхает вместе с нами и длинные коридоры санатория пустуют. Пустуют ещё и из-за отдыхающих, которые ушли на море или уехали в город отдыхать от отдыха. Везде пусто, и я весь пуст. Сидя на бортике, я не хочу фокусироваться ни на чём, взгляд скользит сквозь зеленоватую воду бассейна прямиком к кафелю. Вода тоже пуста, в воскресенье она спокойна как никогда. Я жду Андрея, чтобы нарушить эту безмятежность. И мне уже почти не хочется этого делать, как не хочется нарушать вечность пыли там, на столе. Чуть не касаясь ногой воды, все мысли сейчас на её глубине.

Андрей становится рядом, смотрит на меня и молчит. Кажется, что сейчас он понял – я пуст. Поднялся на бортик и, прыгнув дельфином, красиво вошел в воду, проплыв по дну. Воскресный бассейн ожил, теперь и я могу.

Стоять под душем после прохладной солоноватой морской воды бассейна приятно. Горячая вода, обжигая кожу, клубами пара поднимается к светильникам, а я, забыв на миг Стефана, веселю Андрея, показывая ёжика, изображающего полёт комаров. Тот, перестав намыливать себя, подскакивает ко мне и щекочет, отчего я громко смеюсь и, повернувшись спиной, уворачиваюсь от его рук. А он уже скользит ими по спине и груди, оставляя на них мыльные разводы, кладет на плечи ладони, опуская их по рукам ниже. Он наклоняется к моей щеке, проводя носом по уху и шее. Он замирает так, и я уже всё понимаю. Нет испуга, нет страха, я доверяю ему. Немного волнения и нет ощущения необычности, как будто я ожидал этого или уже со мной это всё было сотню раз. И я твёрдо знаю, что Андрей – не моё воскресенье. Опускаю голову:

– Не нужно.

Андрей продолжает медленно опускаться по рукам ниже, целуя моё плечо.

– Андрей, не нужно, – я не двигаюсь. Шум двух душевых струй где-то далеко, а он – совсем рядом, прижался ко мне. Невольно оценивая ситуацию, возникают мысли, что Андрей умён, статен, моложав и даже красив. Подумалось, что в зрелости я бы хотел быть похожим на него. Но… Нет, не нужно. Не сейчас. Не здесь. Шепчет:

– Сашка, ты такой… Такой…

Не поднимаю голову. Я знаю, какой я. И он знает. И я могу. Но не в это воскресенье. Не в его воскресенье. Он – не мой. Закрываю глаза:

– Я знаю. Пойдем одеваться, Андрей.

Чувствую его напряжение и нежелание отпускать меня. Но он опускает руки и я, не поворачиваясь, выхожу в раздевалку и начинаю быстро одеваться. В голове роятся мысли незаконченности, он будет переживать. Это плохо.

Андрей, немного выждав, заходит в раздевалку, не смотря на меня. Я уже почти одет, сажусь на скамейку, ставлю сумку на колени и жду его. Он замечает это:

– Саш, не жди меня. Иди.

Я немного колеблюсь, но поднимаюсь и выхожу.

Смотровая площадка одинока и неухожена. Мелкие кусочки бетона на полу, отвалившиеся от стены, добавляли ей годов и мудрости. Мудрость на одиннадцатом этаже – в этом что-то было. Бейсболка – защита от солнца и волос от ветра – была надета, куртка от спортивного костюма – застёгнута. Я опустился на корточки и опёрся спиной о железные прутья перил. Было грустно, хотелось лечь прямо на покрытый бетонной пылью пол. Я думал о Стефане и хотел увидеть его, но не знал, где он сейчас. Он вообще мог уехать, как и многие сегодня. Я гнал эту мысль от себя, представляя, что встречусь с ним перед обедом у столовой. Больше я не хотел думать ни о чём, всё остальное казалось мне сейчас жутко сложным и необъяснимым. Голубая бездонность над головой была совсем рядом, и я потянулся к ней рукой, от чего она отдалилась на такое же расстояние. Не дотянуться.

У столовой я появился задолго до обеда, один околачиваясь у дверей и не зная чем себя занять. Киоскёрша, сидящая напротив меня в своей будке, тоже не знала чем себя занять, поэтому я решил немного разнообразить наше пребывание и купил у неё две батарейки для плеера. Засовывая их в задний карман джинсов, я увидел Стефа. Тот поднимался с отцом с первого этажа по второй, узкой лестнице, ведущей к кинозалу. Чтобы нас не увидела тётка из киоска, я отошел в сторону от него. Стеф прошел мимо, но, заметив меня, приостановился, пропустив отца вперед. Сердце готово было выскочить из груди, я был на пике волнения. Видя моё замешательство, Стеф подошёл сам, и, протянув руку, сказал с ужасным акцентом:

– Привет. Может, поиграем завтра в бассейне?

Я взял его ладонь в свою и, слегка сжав, почувствовал его тепло. Своими зелёными глазами он смотрел прямо ко мне в душу, от его взгляда я не мог пошевелиться и как в прострации ответил:

– Да, обязательно!

Он улыбнулся. Не убирая руку, произнёс:

– Стефан.

Я тоже улыбнулся и, крепче сжав его руку, ответил:

– Саша.

Андрей пропал. Его не было ни на обеде, ни на полднике. Он не появлялся в саду, я не находил его на первом этаже у телевизора. Дочь на выходные забрала его жена, и я начинал беспокоиться о его одиночестве. Беспокойство было слабым, его вымещала радость знакомства со Стефом, но… Выкинув из плеера севшие батарейки и вставив свежекупленные, я надел наушники на шею и отправился к Андрею. Поднявшись на третий этаж, я постучал в дверь его номера. Открыл Андрей, он был в порядке. Я стоял перед ним, засунув руки в карманы, и сам не знал чего нужно делать. Затянувшееся молчание прервал он:

– Ты чего?

– Хотел вас погулять позвать, – я был спокоен. Я знал, что всё будет хорошо. Андрей на секунду опустил глаза, обдумывая предложение:

– Ладно, давай после ужина. Закат посмотрим?

Я широко улыбнулся, и давившая неопределенность упала с плеч:

– Отлично! Я буду тогда ждать у выхода!

Солнце, казалось, светило ярче обычного. Утренняя прохлада ушла, уступив место слабому ветерку и редким облачкам надомной. Спустившись по ступенькам и выйдя за забор на бетонные блоки тротуара, я натянул наушники и включил плеер. Мелодия ритма «Ламбады» полилась из них, дополняя восторг от всего окружающего меня. Я направлялся к железнодорожному полотну слушать гул мчащихся мимо электричек и собирать можжевеловые шишки. Ведь лето – это маленькая жизнь, а до конца заезда еще было целых пять, пять новых дней.

(с) MacTep.
13.07.2005.