Анатолий Уленов
Я НАЖИМАЮ НА КУРОК

  Посвящается единственной женщине в этом мире, которую я готов был полюбить...

Ты любишь цветы и их срезаешь,
Ты любишь рыб и их поедаешь,
Ты любишь птиц и их в клетки сажаешь -
И когда говоришь, что любишь меня,
Мне, вот, слегка не по себе...

Ж.Превер

Свет фар рассыпается искрами по асфальту.

Мириады маленьких звездочек вспыхивают и гаснут, проносятся мимо - невозможно оторвать взгляд от моря серебряных звезд, прыгающих под капот машины.

Не слишком благоразумно с моей стороны ехать в ночи со скоростью за сто километров в час, но я знаю - стоит мне хоть немного сбавить газ, и тьма настигнет меня.

Правая ладонь на руле, в пальцах левой - самокрутка с марихуаной. Салон машины утопает в голубом дыму.

Все вокруг уже не то, чем являлось раньше.

Но что изменилось?

Ничего не изменилось. Я остался тем же, кем был всегда. Может быть, это меня и удручает.

Какое пакостное чувство, когда некого винить. Кроме себя. И некого ненавидеть, кроме себя.

От одной мысли о ней обжигает болью. Мне хочется развернуть машину и вернуться, упасть на колени - она меня простит, я знаю! Но я не могу! Я слишком хорошо себя знаю. Я знаю, что не смогу измениться. Даже ради нее, пусть в ней вся моя жизнь, пусть без нее я не могу существовать.

Я не существую... Я уже мертв...

Я резко торможу. Машину заносит в сторону, колеса мучительно визжат, скользя по асфальту, и, наконец, останавливаюсь у обочины.

Мертвая тишина, только шумит ветер в деревьях.

Почему я остановился? Потому, что вдруг понял, что еду в никуда.

Меня нет нигде.

Меня нет в уютной маленькой квартирке с чаем и котом... с ней.

Меня нет в роскошном особняке с пушистыми коврами, с камином в столовой... с ним.

Конечная точка моего путешествия по жизни здесь. На этой дороге.

И только здесь я есть, и только здесь я буду. Всегда теперь.

Я смотрю на себя в зеркало. В то, что над ветровым стеклом. Я поворачиваю его так, чтобы видеть свое лицо. Призрачный свет приборной панели кидает на него красные и зеленые блики.

Слишком темно, я не вижу своих глаз - только темные провалы.

Моих глаз больше нет, их сожрала тьма.

Тени на щеках.

Я похож на покойника. На покойника, который сидит и смотрит на себя. Голос Андрея до сих пор звучит в моей голове: "Вернись в реальность, хоть не надолго, мой мальчик. Невозможно вечно жить в мире фантазий". Это в мире фантазий можно сидеть в кресле с котом на коленях и смотреть в ее огромные серые глаза. Смотреть на ее улыбку, на ее тонкий профиль, когда она поворачивается, чтобы взять чайник, на ее тонкую ручку, тянущуюся к вазочке с печеньем.

Однако если Андрюше захотелось, чтобы я вернулся в реальность - он имеет полное право сказать мне об этом.

Но я не вернусь в реальность.

Не может происходить в реальности то, что я намереваюсь сейчас сделать.

Вой ветра и стон деревьев - не из реальности.

Мое лицо в бликах зеленого и красного - тоже не из реальности.

И пистолет, который я вытаскиваю из-под сидения...

Я чувствую себя актером трагедии.

Пошло до невозможности.

Началось все это всего лишь полгода назад.

Прекрасный месяц май, солнце бьет в окна с какой-то яростной силой.

Я сижу на черном кожаном диване в "предбаннике" кабинета главного редактора небольшого московского издательства, глядя как секретарша Людка крутит диск телефона, слышит короткие гудки и дает отбой.

Громко хлопнув дверью, в приемную влетает какая-то экзальтированная дама - вся в черном. Безумными, сильно подведенными глазами, она смотрит на Людку так, что та едва не роняет трубку.

- У себя?!- патетическим взмахом руки она указывает на дверь кабинета.

- Занят!- грозно говорит Людка, предпринимая самоотверженную попытку спасти начальника.

- Ах, занят?!

Дама с размаху кидает на стол перед Людкой книгу.

- Вы могли бы показать мне обложку моей собственной книги, прежде чем пускать ее в тираж?! Вы посмотрите - что это?!

Она указывает на книгу так брезгливо, будто это раздавленная жаба.

- Что это за голая баба на обложке?!

- Мне-то откуда знать, - устало бормочет Людка, пытаясь снова набирать номер.

Начальник выдал себя сам, очень не вовремя спросив по селектору:

- Людочка, не дозвонилась?

При звуках голоса самого ненавистного ей человека, дама оказалась не в силах придерживаться приличий, она схватила книгу и с мучительным стоном кинулась в кабинет.

Людка даже не пыталась ее удерживать, видимо, давно поняла, что это бесполезно.

- Кто эта странная особа? - спрашиваю я.

- Писательница, - отвечает Людка презрительно.

- Хорошая?

- Не знаю... я такую литературу не читаю.

- А что она пишет?

- Детективы.

- О Господи! Снова мафия, наркотики, убийства! Это еще читают?

- Читают. Детективы хорошо идут.

Людка снова набирает номер. Прижимает трубку к уху плечом и, делая вид, что копается в корреспонденции, украдкой рассматривает меня.

Я давно привык к восхищенным взглядам, и мне все равно. Нет, конечно, не все равно - приятно, когда на тебя смотрят, как на произведение искусства. И я играю, как обычно, роль скучающего и надменного красавчика.

Распахивается дверь кабинета, вылетает экзальтированная дама - нос покраснел и тушь стекает по щекам. Вслед за ней выходит измученный и несчастный Михаил Ааронович.

Не прощаясь, писательница детективов покидает нас, а Михаил Ааронович подсаживается ко мне на диван. Ему лет пятьдесят, он толстый и обрюзгший.

- Почти готово, - говорит он мне.

Он смотрит на меня несколько смущенно и добавляет:

- Кстати, ваш друг... Как он умер?

- То есть?

- У него был... СПИД?

Меня окатывает холодной волной.

- С чего вы взяли?

Он молчит, он не знает, с чего он взял. Он, наверное, думает, что для моих друзей смерть от СПИДа самая естественная.

- Зачем вам знать, как он умер? Его смерть не имеет никакого отношения к изданию его книги.

- Я понимаю. Просто есть мысль поместить на супере краткую биографию.

- В целях рекламы?

- И в целях рекламы тоже.

- Послушайте, книга выходит на мои деньги, вы не затрачиваете на нее ни копейки, о чем вам беспокоиться?!

- Ну а вас разве не волнует, как она будет расходиться?

Я молчу некоторое время. Вспоминать о смерти Ромки больно до сих пор.

- Он умер от сахарного диабета. Банальная история.

И действительно, на лице Михаила Аароновича разочарование. Он, наверное, не догадывается, что оно так заметно.

- Передозировка лекарства, только и всего. Так что вам лучше вообще не писать о причинах смерти. Поставьте даты, если хотите: 1975-1995. И все.

- Смерть есть смерть,- печально говорит Михаил Ааронович, видимо, пытается посочувствовать.

- Напишите, что он был талантливым актером, что мечтал побывать в Париже и с детства учил французский язык... Да не пишите вы ничего о нем!

Людка снова набирает номер и облегченно вздыхает: "Наконец-то!"

- Здравствуйте, - говорит она в трубку, - Сальникова у вас нет?.. А где он, не знаете? Ну, извините...

- Вот гаденыш! - восклицает Михаил Ааронович.

И объясняет мне:

- Хотел сегодня вам иллюстрации показать, но, видно, придется подождать. Курьера не можем найти, некому к художнику съездить.

- А художник заехать сюда не может? Я заплачу, если что...

- Не может. Она инвалидка, с кресла не встает.

- Она... А что художника-мужчину нельзя было найти?

- Самойлова очень хороший художник. Я обещал вам все самое лучшее и обещание свое держу.

- У нее все готово?

- Да, она звонила вчера.

- Я сам к ней съезжу, давайте адрес.

Михаил Ааронович притворяется, что ему очень неловко, что все так получилось, но я прекрасно знаю, что он не относится ко мне серьезно - это видно по его глазам. Наверняка, он задавался вопросом, откуда такие деньги у мальчика девятнадцати лет. И не только на издание книги, а еще и на одежду, купленную в самых дорогих магазинах и на новенькую "Ауди", припаркованную прямо под окном.

* * *

Мне открывает дверь пожилая женщина. Я с удивлением отмечаю, что передвигается она на собственных ногах.

- Вы к кому, молодой человек? - спрашивает она улыбаясь.

У нее интеллигентное лицо, очки на носу, в руках вязание. Просто персонаж из сказки! И не только благодаря этим очкам и вязанию - у нее открытый доверчивый взгляд. Она даже не спросила: "Кто?", когда отпирала мне дверь. И это в 1996 году!

- Наверное, к вам, - говорю я и почему-то улыбаюсь ей в ответ.

- Тогда проходите.

Полумрак узкого коридорчика, потертый коврик под ногами, экзотическое зеркало на стене с подсвечниками по бокам. В нем я вижу свое слегка ошалевшее лицо. Здесь нет ничего, что принадлежало бы нашему времени, все предметы обстановки из тридцатых-сороковых годов. Я чувствую себя очень странно, даже закружилась голова - все равно что перешагнув через порог этой квартиры я перешагнул через пятьдесят лет. Я в своем прикиде смотрюсь здесь крайне нелепо.

Мне протягивают тапочки, огромные, розовые, очень мягкие. Ну и видок у меня в них!

Пока я прихожу в себя, старушка открывает дверь в комнату.

- Ксюша, к тебе из издательства.

Я захожу и вижу девушку, она действительно в инвалидном кресле.

Сидит за столом, склонившись над рисунком. В золотом свете электрической лампочки я вижу ее курносый профиль... в первый раз.

И это всего лишь мгновение, она уже поворачивается ко мне, с удивлением оглядывает и едва сдерживает смех. Я ее понимаю - сам умер бы, если бы увидел себя в этих тапочках.

- Вы не похожи на курьера.

Она очень молода, ей, наверное, лет двадцать, у нее огромные черные глаза и длинные каштановые волосы.

- Я и не курьер. Я... ну в общем, автор был моим другом, и я принимаю участие в издании книги.

- Ах вот как!

Она смотрит на меня с гораздо большим интересом, предлагает сесть и достает папку с рисунками.

- Я ужасно боюсь, - говорит она, - Возможно у меня получилось не совсем то, что заказывали. Но я, когда прочитала рукопись, так ясно увидела все... всех героев.

- Но они все-таки были красивы, - говорю я, с опаской поглядывая на папку, которую она вертит в руках, - Это я вам так говорю... на всякий случай.

- Они были прекрасны, - говорит она печально, - просто как... ангелы.

Я несколько озадачен.

- Ну это вы хватили... Их образ жизни... не совсем ангельский... я бы сказал. Многие в их ослепительном блеске увидели бы только грязь.

Она улыбается несколько смущенно.

- Они шли по жизни так, что на них оглядывались с восхищением... или с ненавистью. Они ничего не боялись! Они сумели победить в себе страх перед непониманием, осмелились бросить вызов общественному мнению. Не каждый способен решиться на это, хотя многие мечтают в иные моменты... мне кажется. Я уважаю людей, которые способны сделать из своей жизни то, что хочется им, а не кому-то там. А грязь... где ее нет в этом мире? Можно ли жить и нигде не запачкаться? Только каждый выбирает место для себя - где ему барахтаться. Главное, они оставались самими собой и умели смеяться даже тогда, когда все безнадежно.

- Спасибо.

- За что?

- За то, что правильно поняли. Поняли то, что мы хотели сказать.

- Я познаю мир в основном по книгам, - продолжает она, словно извиняясь за свои слова, - мне никогда не нравились положительные герои. С ними скучно. А ваши - они такие милые, особенно тот... трансвестит.

Я со смехом роняю лицо в ладони. Потом молча протягиваю руку за папкой, открываю ее и застываю над первым же рисунком.

Если бы я умел рисовать - я не нарисовал бы по-другому. Ничего, ни одной детали. Откуда она могла так точно угадать все?

Я осторожно касаюсь пальцами четких линий, мне кажется, я чувствую тепло, эти лица, эти глаза действительно живые.

Я откладываю рисунки один за другим. Всего их двенадцать.

- Мне заказывали шестнадцать, - говорит Ксюша виновато, - Но мне показалось, что хватит. И больше... не рисовалось как-то.

Я ей не отвечаю, я возвращаюсь к началу и снова просматриваю рисунки, один за другим, я словно слышу снова Ромкин голос, рождающий эти самые сцены.

Входит старушка с передвижным столиком, на котором чайник и чашки, они с Ксюшей улыбаются друг другу, поглядывая на меня с иронией.

- Это не курьер, бабушка, - говорит Ксения, - Это друг автора.

Это она объясняет дрожь в моих руках и безумный взгляд.

Потом мы пьем чай. Папка лежит у меня на коленях, но мне пришлось убрать ее на стол, потому что пришел кот, огромный серый котяра, посмотрел на меня оценивающе и прыгнул на колени.

- Мы все придумывали вместе, а Ромка записывал потом.

- Действительно придумывали? Герои кажутся такими реальными.

Я улыбаюсь, опустив голову, делаю вид, что пью чай. Надеюсь, она не видит моей улыбки.

- Мы сидели сутками без сна, на сигаретах и спиртном - все это просто наркотический бред. Хотя Ромка, когда писал был трезвым, конечно, иначе... это все ни на что не было бы похоже.

- А я включаю музыку, когда рисую, - призналась она, - Создаю настроение, а то не получается ничего.

Она ставит в магнитофон кассету со своей любимой музыкой. Ее магнитофон - жуткое громадное чудовище, такое же древнее, как и все в этом доме. Но даже несмотря на это, музыка звучит великолепно.

- Да, такое не услышишь из коммерческой палатки...

Она улыбается, и в глазах ее свет.

- Хочешь, я дам тебе послушать?

Я еду домой в свете вечерних огней и слушаю ее музыку. Да, конечно, на стерео она звучит совсем по-другому.

Звонит телефон, и я снимаю трубку.

- Где ты пропадаешь? - его спокойный сильный голос.

- Уже еду, - говорю я, выключая музыку.

- Где ты был?

- У художника... вернее, художницы, она делала иллюстрации.

- Ну и как?

- Андрюша, она гений! Лучше и быть не могло! Да, знаешь, она сказала, что книга ей понравилась. Как тебе это, а? Все это время мы с ней протрепались. Ни с кем у меня так не было... разве что с Ромкой.

- Надеюсь, наркотиков не будет, как с Ромкой твоим?

- Да прекрати, какие наркотики!

- Когда ты будешь?

- Через полчаса.

- Я жду тебя.

* * *

Я врываюсь в ее квартиру с букетом цветов и с шампанским, от избытка чувств целую бабушку.

Ксюша появляется в дверях комнаты - и тут же все понимает! Она смеется и в восторге прижимает ладони к груди.

Я падаю на колени, протягиваю ей букет и... книгу.

На суперобложке нарисованное ею лицо моего друга Ромки - красным по черному.

- Сегодня из типографии!

Прямо там, в коридоре, она, в своем кресле, и я, на коленях перед ней, мы листаем книгу.

Никогда еще я не был так пьян от одного только шампанского.

На передвижном столике вместо чайника цветы и свечи. В их мерцающем свете мы пьем вино. Как горят ее щеки и как сияют глаза!

Ее музыка звучит из новенькой стереосистемы, и мелодия наполняет пространство вокруг, чистая и прозрачная она, кажется, рождается в воздухе, рождается из ее души...

Я падаю на колено и протягиваю ей руку. Она смотрит на меня несколько удивленно, но все-таки вкладывает в нее свою ладонь.

Я подхватываю ее на руки, она такая маленькая и легкая, что я почти не чувствую ее веса, и это хорошо, потому что на ногах я держусь не очень твердо.

Мы танцуем. Я прижимаю ее к себе, и она робко обнимает меня.

Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствую, какие горячие у нее руки. Мое сердце готово разорваться от боли и нежности.

- Ксюша...

- Заткнись, не порти все.

Я, разумеется, затыкаюсь. Музыка проникает в нас, нас уже не существует вне ее и вне друг друга, мы сливаемся в одно целое. По-моему, я сплю, или я не в своем уме... Нет, просто я в сказке.

И тут отворяется дверь. Бабушка.

От неожиданности я пытаюсь поставить девушку на пол, но она цепляется за меня еще крепче и мы с воплями падаем. Еще хорошо, что я успел подставить руку и не рухнул на нее всей своей тушей.

- Тебе не больно? - спрашиваю я испуганно, но она только смеется.

- Ты пьяный! - кричит она сквозь музыку.

- Да ладно, на себя посмотри! - и я тоже смеюсь вместе с ней, от облегчения, что с ней ничего не случилось.

Мы похожи на двух идиотов, пьяных идиотов.

- Алеша, тебя к телефону,- говорит бабушка.

Смысл ее слов доходит до меня слишком медленно.

- Меня?! Скажите, что меня нет...

Я лежу на полу, и я не хочу вставать. Мне слишком хорошо вот так вот лежать на полу, почему я должен идти говорить по телефону, если я этого не хочу?

- Я уже сказала, что ты сейчас подойдешь, - говорит бабушка и добавляет укоризненно, - Это, наверное, твой отец, и он волнуется.

Я лежу и смотрю в потолок. Смеяться почему-то уже не хочется.

Ксюше тоже. Она тоже смотрит на меня укоризненно и пихает в бок кулачком.

- Ну иди же!

Я поднимаюсь и, усадив девушку в кресло, выхожу в коридор.

Заставляю себя взять трубку.

- Леша, ты знаешь сколько времени?

- Сколько?

- Половина двенадцатого.

- Ну и что?

- А то, что твои развлечения перестают мне нравиться. Ты слишком часто пропадаешь у этой девицы в то время как мне хотелось бы, чтобы ты был со мной.

Я молчу. Я опираюсь ладонью о стену и смотрю на узор коврика под ногами, узор почему-то никак не желает фокусироваться в глазах.

Музыка в комнате оборвалась на высоком аккорде. Бабушка что-то говорит Ксюше, я никак не могу понять что.

- Книга вышла, тебе больше нечего делать у нее, - говорит холодный стальной голос из телефона.

Моя рука на обоях сжимается в кулак.

- Да пошел ты знаешь куда!.. Есть у меня право иметь друзей?! Или как? И отстань от меня... раз и навсегда!

- Ты пьян, - в его голосе никаких эмоций, ему абсолютно наплевать на то, что я говорю и на то, что могу еще сказать,- Не садись за руль, я вышлю за тобой машину.

И он вешает трубку. Он всегда обрывает разговор первым, хоть бы раз мне это удалось! И я стою, слушая гудки.

Ксюша появляется в дверях.

- Тебе пора?

Непонятно, вопрос это или утверждение.

- Да.

- Это был твой отец?

Я смотрю мимо нее в темную глубину комнаты на дрожащий огонек свечи, потом киваю и ухожу.

Я зажигаю свет в салоне автомобиля, достаю с заднего сидения пакет, вытряхиваю свой расшитый блестками клубный наряд, в который и облачаюсь. Потом тушь для ресниц, тени, блеск для губ.

Так, чтобы дальше уж и некуда.

- Хочешь посадить меня на короткий поводок, Андрюша? Ну попробуй, - говорю я, мерзко улыбаясь своему отражению в зеркале.- Пусть возвращаются старые добрые времена!

От этой мысли что-то сладко разливается в животе, и я срываюсь с места так, что визжат колеса.

Мы сидим за стойкой с Вадиком. С вечным Вадиком, моим лучшим врагом. В танцевальном зале грохочет музыка, даже здесь приходится кричать, чтобы слышать друг друга.

Вадик сидит в пол оборота, в разговоре не забывая внимательно оглядывать зал. Он ждет кого-то. Очередного кого-то...

Я уже дождался всего, о чем можно только мечтать. Вадик завидует, конечно, он полагает, что все самое лучшее должно доставаться ему. Я думаю совсем иначе, поэтому о наших разборках здесь ходят легенды.

На самом деле нам абсолютно нечего делить - мы с ним разные типажи, а потому не конкуренты, но эти разборки - часть нашего имиджа, наша игра, наше красочное шоу.

- Сейчас драгоценный твой заявится и набьет тебе морду, - говорит Вадик со зловещим удовольствием, - Нарываешься?

- Нарываюсь, - охотно соглашаюсь я, опрокидывая в себя рюмку водки, - неинтересно, если не нарываться. Жить скучно. Бытовуха!

- Когда он только от тебя устанет...

- Я уже отчаялся... Впрочем, он мазохист, ему нравится.

Вадик усмехается. Не верит. И в общем-то правильно делает.

- Идиот ты, - говорит он в припадке откровенности,- Такой мужик!..

- Вадик, ты знаешь, я привык чувствовать себя свободным и всегда поступать так, как мне хочется!

- Да ладно, не выпендривайся!

Я опрокидываю еще одну рюмку водки.

К нам приближается какой-то жлоб, обнимает нас обоих, наваливается всей массой своего пьяного тела.

Так хочется выплеснуть ему в рожу содержимое рюмки... жаль, что она пуста. И я просто отталкиваю его - впрочем, достаточно грубо - и ору в ухо:

- Отвали, свинья!

Мужик, бормоча угрозы и оскорбления, исчезает где-то в темноте.

Вадик смотрит на меня с ненавистью.

- Какого черта ты делаешь?! Твой мафиози сейчас явится и заберет тебя, а мне разбираться с братвой этого?..

- Ну иди, догони его, еще успеешь.

- Да пошел ты, Леша!

- Я уйду... и возможно меня здесь не будет очень долго, но у меня еще есть пара часов свободы, и я собираюсь ими воспользоваться!

Я уже пьян по-настоящему. Настолько, что реальность искажается, и все куда-то плывет.

- У меня сегодня праздник, - говорю я Вадику,- Ромкина книга вышла.

Вадик только пожимает плечами, бормочет:

- Представляю, что он там понаписал.

Мне хочется его ударить. Так, что даже чешутся костяшки пальцев.

- Какое же ты все-таки дерьмо, Вадик!

Губы Вадика кривятся в презрительной усмешке.

- Убирайся, Леша! И не совался бы ты сюда больше! Добром тебя прошу!

Я поднимаюсь, улыбаюсь ему. Мир кружится, шатается и ускользает.

Я вижу только Вадиковы глаза.

Когда бармен ставит перед ним выпивку, я с размаху сбиваю бокал Вадику на колени, делаю смущенное лицо и восклицаю:

- Ой, пролился!

В последний момент я вижу его искаженное яростью лицо и исчезаю в толпе. Меня встречают смехом и громкими приветствиями. Всем им нравятся наши с Вадиком разборки, они их развлекают, им скучно без них. Они наблюдают их всегда с неизменным интересом.

Я забываю...

Что было? Что будет?

Прошлого нет, будущее сомнительно. Есть только настоящее.

В фейерверке разукрашенных лиц, сверкающих одежд я чувствую себя счастливым. Я один из них, я у себя дома.

Грохот музыки, вспышки света.

Я раздеваюсь и быстро остаюсь без верхней части своего туалета. Теперь этот свет ласкает мою кожу. Какой горячий воздух, его не хватает на всех... для меня точно не хватает.

Я куда-то падаю...

* * *

Я в машине. Сижу, откинувшись головой на мягкий валик кресла, смотрю в потолок мутными глазами.

Андрей сидит за рулем, мрачно смотрит на дорогу и молчит. Я знаю, какое у него сейчас выражение лица, но мне наплевать. Я пьян и я улыбаюсь.

- Я ее люблю, - говорю я, - Я попрошу ее стать моей женой.

Мое высказывание вызывает у него приступ смеха, и он, похоже, уже не так злится на меня.

- Ты меня уморишь когда-нибудь, - его рука ложится на мое колено.

Я его собственность, и это мне нравится сейчас. Я падаю головой ему на плечо.

- Я с ней всегда как в сказке! Как мы могли бы жить с ней! И почему бы, собственно, этому не быть?

Я смотрю на него из-под опущенных ресниц в ожидании реакции на свои слова.

Он молчит какое-то время, потом говорит:

- Сделать твою жизнь сказкой могу только я. Попытайся уснуть, нам еще долго ехать.

- Да не хочу я спать!.. И вообще... останови, меня тошнит... кажется.

* * *

- Я тебя люблю.

Сижу в кресле, кот на коленях, в ладонях чашка с чаем.

Она смотрит на меня без удивления, но глаза ее говорят мне: "Зачем ты это сказал?!"

Они кричат это.

Я смотрю в ее глаза и не могу оторваться.

- Нам так хорошо было... быть просто друзьями, а ты все рушишь. Давай все будет по-прежнему?..

В ее голосе почти мольба.

В ее глазах дрожат слезы.

Я смотрю на дно чашки, в темно-коричневую глубину.

- Хорошо, считай, что я ничего не говорил... Мои слова - это только слова. Ни к чему не обязывают. Просто, чтоб ты знала... ты единственное нормальное в моей жизни.

Она не понимает.

А я не могу объяснить.

Я смотрю на дно чашки.

- Я - ненормальное! - почти кричит она, - Я - инвалидка! И я смирилась со всем этим, понимаешь?!

- Я ни на что не претендую, я только хочу быть с тобой. Всегда.

- Почему?

Я опускаюсь на пол с ней рядом, и она смотрит на меня сверху вниз. Взгляд ее больших черных глаз проникает на самое дно моей души.

- Потому что мне хорошо с тобой, как никогда ни с кем не было. Потому что, рядом с тобой я могу быть самим собой. Потому что, с тобой я счастлив.

Она видит, что я говорю правду, она знает.

Я касаюсь губами ее губ. Просто касаюсь. Я не могу целовать ее по-другому. Она - девочка, маленький хрупкий цветок.

Она обнимает ладонями мое лицо.

- Ты правда мой?

- Правда.

Она мне верит. Очень хочет мне верить.

- Подожди, я сейчас!

Я выскакиваю в коридор, дрожащими пальцами набираю номер телефона.

- Андрея Александровича...

Жду несколько мгновений.

Он подходит. Я слышу его голос, и мне безумно хочется бросить трубку, я не могу говорить с ним!

- Послушай меня, я не приеду больше. Никогда. Рано или поздно всему приходит конец. Прости меня, ладно?

Почему он молчит?

- Прощай...

И на этот раз я первым кладу трубку.

Я возвращаюсь в комнату, ошеломленный содеянным.

- Ну вот и все, - говорю Ксюше, падая лицом ей в колени.

- Он тебе не отец... да?

- Не отец. Но это в прошлом. Я должен был давно тебе сказать. Мое прошлое... в общем, там много всякого.

Ее пальчики осторожно касаются моих волос.

- Я давно поняла. Еще из книги. И это все неважно. Ты можешь рассказать, если захочешь, но это правда неважно!

Я поднимаю голову и смотрю на нее. Комната освещается только фонарем с улицы, и мне почти не видно ее лица.

- Жаль, что твоя комната не запирается...

- Ты не бойся... бабушка не войдет.

Я поднимаю ее на руки. Мне очень нравится держать ее на руках, мне нравится, как обнимают меня ее нежные ручки, мне нравится слышать, как бьется ее сердце.

Я осторожно укладываю ее на кровать.

Ее руки дрожат, она вся дрожит, и в глазах ее почти ужас.

- Пожалуйста, - говорит она нервным шепотом, - включи музыку!

Я вынужден оторваться от нее, искать в темноте магнитофон, шарить рукой по столу в поисках кассеты. Кассеты рассыпаются, какие-то падают на пол, и я тихо ругаюсь. Наконец, пихаю что-то в магнитофон и включаю...

Мы лежим с ней рядом. В полной темноте. Уже глубокая ночь, и я вижу звезды через окно, на котором забыли задернуть шторы. Музыка отделяет нас от всего мира лучше самых толстых стен, никакие звуки извне не проникают к нам... Последний аккорд, щелчок авто-реверса, и музыка начинает играть снова.

Когда внезапно отворяется дверь, впуская сноп яркого света из коридора, Ксюша вскрикивает от неожиданности, а я едва не получаю обширный инфаркт - в дверном проеме я вижу его силуэт...

Он входит.

Медленно, как статуя командора.

Мне кажется, что у меня останавливается дыхание. Я действительно не ожидал, что он явится сюда!

Он оглядывается на бабушку, которая, как оказалась, стоит у него за спиной.

- Не беспокойтесь, Ольга Николаевна, - говорит он ей очень уважительно, - Все будет так, как я вам обещал.

Он входит и закрывает за собой дверь. Он выключает магнитофон, зажигает свет и усаживается в кресло, изящным движением распахивая полы пальто. Разумеется, он не потрудился снять ботинки. А бабушке, я думаю, и в голову не пришло бы предложить ему тапочки.

Я чувствую как Ксюшу начинает колотить дрожь, она натягивает одеяло до подбородка, я не могу смотреть на нее, боюсь встретить ее взгляд.

- Может, ты выйдешь все-таки и дашь ей одеться?- спрашиваю я злобно, - Если ты хочешь мне что-нибудь сказать - мы можем поговорить и в коридоре.

- Сожалею, солнышко, но тема нашего разговора касается и этой девушки. Разве не так? - по интонации его голоса трудно понять, что он чувствует, а потому и намерения его определить достаточно сложно. Но я знаю одно, и знаю это наверняка - он никогда ни кому не позволит сделать что-то, что не соответствует его желаниям.

- Ну хорошо, давай говори, что ты там хочешь сказать, - я сажусь в постели, прислоняю подушку к стене, чтобы было удобнее и изображаю преувеличенное внимание.

- Говорить я буду не с тобой, не обольщайся - с тобой, дураком, бесполезно говорить, говорить я буду с Ксюшей. Слышишь, девочка?

- Мне все равно, что вы скажете.

У нее на удивление твердый голос.

- Пусть так, и все же ты послушай. Не век же играть в детство, пора становиться взрослой и думать не только о том, что сейчас, но и о том, что будет потом. Признайся, что ты не думала об этом. А стоило бы. Лешенька всю жизнь свою развлекался, но ему можно, ему все позволено. Что ему еще и делать-то как не развлекаться. Ему не приходится задумываться о том, откуда берутся деньги, единственная его забота - как их потратить. Только не говори мне, что думаешь, будто любовь творит чудеса, что ради тебя он останется жить в этой убогой квартирке, найдет работу и станет заботливым супругом и папочкой вашим деткам. Не будет такого. Насколько Лешеньки хватит?.. Ну, даю вам два дня. Потом ему захочется выйти на улицу, и от одной перспективы прокатиться на метро, он впадет в депрессию. Потом тебе придется разыскивать его по притонам. Ты сама будешь это делать или бабушку пошлешь?.. Ну что же вы молчите, детки? Почему не кричите: "Это все неправда!"?

Он молчит какое-то время, действительно ждет, не скажем ли мы чего, вернее - не скажу ли чего я. Он смотрит на меня, он ждет моей реакции и, видимо, ему нравится то, что он видит на моем лице.

- А теперь информация для тебя, мой мальчик. Я сейчас уйду, и ты никогда меня больше не увидишь. Вернись ненадолго в реальность и подумай об этом. И если ты вдруг не захочешь, чтобы я ушел отсюда без тебя, то прими некоторые условия. Твои милые выходки начинают меня утомлять, я слишком устаю днем, чтобы ночами раскатывать по Москве, разыскивая тебя. Этого больше не будет. И, как хороший мальчик, ты будешь каждый раз, когда тебе захочется поразвлечься, спрашивать на то моего разрешения...

- А больше ты ничего не хочешь?! - восклицаю я в возмущении.

- Я ухожу.

Он поднимается и уходит. Хлопает входная дверь.

Я хватаюсь за голову - мне кажется, она сейчас просто лопнет! Я почти вываливаюсь из постели и начинаю судорожно разыскивать свою одежду.

Я уже одет, но я не могу уйти. Я смотрю на Ксюшу, она лежит, отвернувшись к стене. Я опускаюсь на колени рядом с кроватью. Мне нужно что-нибудь сказать, но я не знаю что... И, наверное, что бы я ни сказал - будет только хуже.

Я выхожу, тихо закрывая за собой дверь.

* * *

В машине я достаю из сигаретной пачки самокрутку с марихуаной, осторожно поджигаю бумажный кончик и выезжаю на дорогу.

Он оставил мне машину, чтобы было на чем приехать к нему.

Он не сомневался ни одного мгновения, что я сделаю именно так...

* * *

Пистолет лежит в моей ладони. Несколько мгновений я любуюсь совершенством линий, матовым блеском стали.

Я медленно подношу его к виску.

Вижу в зеркальце свое красно-зеленое лицо - безглазый череп, обтянутый кожей, и мне становится так смешно!

Я смеюсь и не могу остановиться, смеюсь до боли, до судорог в животе.

И в самом деле, что может быть смешнее, чем я - с пистолетом у виска?!

Я нажимаю на курок.