Снобы



Дети есть вид уродства. Что-то растущее, меняющееся. Постоянно попадаешь в дурацкое положение - говоришь с ним, как со взрослым - не из высокоумных педагогических соображений, а с налету, машинально. Вдруг видишь - а у него еще мозги не выросли. С другой стороны, пожалуй, только глядя на детей, понимаешь кое-что про человека. От остановившихся взрослых вообще тошнит. Дети вместе со взрослыми - наиболее приятное разуму сочетание. В любом варианте : маленькие дети - старенькие взрослые, недавние взрослые и догоняющие их дети...

Еще хороши в этом смысле влюбленные. Там тоже никакой остановленности. Там под бесконечно длящимся единым мигом - ужас подобия. Любовь проходит, когда догадываешься, что у других так же точно. А ты-то думал - только у вас! Отсюда и уникальность, и восторг. Любовь - это восторг. Когда же начинается компаративистика- все, the end. Оказывается, куда бы вы не ступили, постоянно попадаете в схему. Все описано, воспето, ужас какой-то. Ужас подобия. Ты смотришь на него ( на нее) - ой! Что-то мне все это напоминает.

Здесь есть одно утешение - слабое, потому что редко встречающееся. Бывают какие-то страшно глубокие связки, скрепки, пугающие своей неразбавленностью соединения - это не имеет имени. Все возникающие поверх формы отношений неизбежно искажают то, что в глубине. Как рябь на воде. И не будем об этом.

- Ваш ребенок ест бумажки.

- Что?

- Что - "что"? Я говорю: ваш ребенок ест бумажки.

- Пусть ест. Чего вы волнуетесь? Мой ребенок, мои бумажки, притом ненужные.

- А если понос будет?

- Умоляю вас... Ладно, Мальчик, выплюнь бумажку, дядю это раздражает.

Написал? Теперь сложи листок вдвое и спрячь экзерсис в стол. Он никому не нужен, ты же знаешь. У дивана на газете сохнет старый шлепанец, образовав вокруг себя рыхлое мокрое пятно. Мальчик уронил его в ванну. Или Фердинанд уронил - они по очереди таскали его в зубах.

Кто за стеной включил телевизор? Умоляю вас.

Зеленое сукно стола вызывающе плоское и теряется в перспективе комнаты. Старый Фердинанд пришел - вертикально плоский рядом с горизонтально плоским столом. Ты помнишь, как ты его нашел? Ты увидел его, прозрачного, вяло идущего по обочине дороги - мимо промчались два грузовика. "Не может быть! - сказал ты, -беспризорная русская борзая!" Мальчик пошел к нему, говоря "кис-кис-кис, собачка" и будущий Фердинанд, смирив гордыню, сдался Мальчику без сопротивления.

А как вы с Мальчиком фланировали по майской ялтинской набережной? Впрочем, фланировал ты, попивая пиво из бутылки, а Мальчик спал у тебя на загривке, всем являя свою длинноногость и тощую шею. В этот день пришел пароход из Хайфы, а вы с Мальчиком прокладывали себе путь среди русскоговорящих бывших соотечественников и ты услышал, как пожилая тетечка внятно сказала своему спутнику: "Смотри, наш папа с нашим ребенком". На что спутник буркнул: " Не слишком ли сопливый для папы?"

- Дети! - говорит тетя Нюся, ваша соседка по коммуналке, - пельменей хотите?

Дети, разумеется, пельменей хотят, они пельмени любят и в две глотки съедают пол-кастрюли. Тетя Нюся смотрит на все это и дежурно произносит:

- Мальчику нужна мать.

- Не нужна! - сварливым тоном отвечаешь ты.

Когда Мальчик проявляет безосновательную жесткость и специфическое мужское упрямство, ты смотришь на него поверх очков и говоришь:

- Лучше бы у меня была дочь. Я понял. Воспитывать девочек - дело мужское. А воспитывать мальчиков - дело нечеловеческое. Никто не преуспел. Ты понял?

- Да, - кивает смышленный Мальчик. - Никто не успел.

- Вот именно.

Снобизм есть чувство формы. Или, точнее, реакция на недооформленность, на бесформенность, словом - на размазню. Форма есть первая и последняя претензия идеального к реальному со всеми его благоглупостями. Холодная заинтересованность, сдержанное участие по отношению к жизни и к телам, в ней движущимся, много лучше, нежели эмоциональное без-различие. Где много чувств, там проблемы с сущностью.

- Ваш мальчик плачет.

- Что-о?

Ты вылетаешь на лестницу прямо из ванны, накинув рубаху, но забыв надеть плавки, ну да черт с ним, длинная же рубаха, а он и правда плачет - сидит тощей попой на холодной мраморной ступеньке под разбитым витражом и ревет, с омерзением воротя рожицу от окровавленной коленки. Ты хватаешь его в охапку, коленка пачкает белый китайский шелк рубахи, Мальчик сипит сквозь зубы от прикосновения ткани, - сейчас, -шепчешь ты, целуя его в затылок, - потерпи, сырок.

По мягким прохладным щекам обильно катятся теплые слезы.

"Сырок" - это позавчерашнее, когда сонный Мальчик пришлепал на кухню и сообщил:

- Я спал, как сырок.

Ты радостно заржал, держа на весу дрожащей от смеха рукой черную кофейную чашку, кофе пролился на стол, Мальчик оценил юмористичность ситуации, - день начался

хорошо.

Тебе хотелось на регату, и ты рванул, и Мальчика взял. Не потому, что Мальчика деть некуда, - кто угодно из твоих друзей будет рад усыновить его на день-другой, а потому, что без него "сильно горестно" (выражение Мальчика).

Ты на берегу, Мальчик как всегда на шее, лето. Человек с яхты глянул через плечо, потом развернулся всем корпусом и спросил:

- Твой?

Ты поднял подбородок и карими продолговатыми глазами глянул в рыжее спесивое лицо римского сенатора. Ты кое-что понимаешь про свои глаза, потому что сказал о них однажды: " Это не Иудея, но это Палестина". Твоя няня знала древнееврейский. Может быть, поэтому такие тонкости?

- Залазьте, - распорядился сенатор, фыркнул что-то себе под нос и поддернул полотняные шорты.

Кстати, на регату ты опоздал. Все уже свершилось, ты перепутал числа. И эта яхта уже прошла свое и пришла четвертой.

- Давайте быстро, - пробормотал сенатор, - завтракать будем.

В каюткомпании был круглый стол с красной клетчатой скатертью и синими салфетками, китайский фонарик над ним и неожиданнная фотография смеющегося молодого Селинджера, шагающего с тележкой по супермаркету.

- Ребенку, - сказал он, - творог, молоко, клубнику, - и в названной последовательности достал все это из холодильника. - Нам - коньяк, маслины, копченую свинину.

Ты положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и улыбнулся. Была явная валентность. Было чудное утро на взморье, загорелый человек с умным лицом, мальчик, уплетающий клубнику и ты сам, задумчиво рассматривающий свои руки с мотком деревянных четок на запястье.

Надо ли уточнять, что вы оказались из одного города?

Через месяц вы перебрались к Вовушке.

Ваш роман с Вовушкой был романом в подлинном, а значит, совершенно не в том смысле, который моментально предположили и простые, и сложные соседи. Ваша интимная близость ограничилась одним эпизодом, когда ты сидел за фортепиано покойной Вовушкиной мамы и наяривал любимого Моцарта, тихонько подвывая от удовольствия и скользя глазами по нотам - наизусть ты почти не играл. Наверное, у тебя получилось что-то особенное, или просто день был такой, но когда ты бросил кисти и прогнул позвоночник, Вовушка подошел сзади, взял твою руку и поцеловал. Ты повернулся на стуле и с изумлением посмотрел в его светлые злые глаза.

- Ну чего уставился? - сказал он. - Такие руки надо целовать.

И ушел на кухню, задрав голову и шаркая шлепанцами.

Вот и все, собственно. А сколько версий было вокруг!

Жизнь - это перманентное одиночество. Даже когда вокруг шумно толпится твое окружение. Все отмирает, отваливается в тот момент, когда появляется призрак настоящего. Настоящее никогда не является само, оно высылает призраков, фантомов. Если оно явится само и навсегда - ты умрешь, это не-жизнеспособная ситуация. Если оно явится, а потом покинет тебя, ты тем более умрешь. Поэтому все наши восторги и слезы по поводу "настоящего" - это восторги и слезы по поводу фантомов. Главное - уметь с жесткой регулярностью просыпаться примерно в одно и то же время, надевать свои легкие доспехи и ясными глазами смотреть в лицо каждому встречному.

У вас с Мальчиком одинаково ясные глаза. Только у Мальчика круглые и серые, а у тебя длинные и коричневые. В остальном Мальчик - твоя копия. Во смеху-то будет, когда ему исполнится двадцать, а тебе, соответственно - тридцать восемь. Пока тебе двадцать три, а ему пять. И вы прекрасно уживетесь. Мальчик умеет очаровываться и привязываться. И это у него от тебя. Вовушка очаровал его в два приема, и Мальчик регулярно огорчался до слез, когда тот уезжал в командировку и оставлял вас на хозяйстве в своей гулкой четырехкомнатной квартире.

Была жара, а тебе хотелось дождя. Ты произнес заклинание и дождь пошел. Он начался в полдень и лил, не переставая, три дня и три ночи. Мир вымок и стал расползаться. Ты забыл заклинание, прекращающее дождь. Тогда Мальчик, который устал сидеть у окна и смотреть на мир в косую линейку, сказал с сарказмом: "Некоторых ( конечно, имелся в виду ты) надо дезинфицировать от общества." А потом, глядя в небо, попросил: "Перестань, пожалуйста". И дождь кончился. До сих пор ты так и не понял: вот это его "перестань, пожалуйста" имело конкретного адресата или было обращено к безличной стихии, которую ты вызвал, инициировал, сотворил, а справиться с ней не смог?

Надо ли говорить, сколько было попыток увидеть все сразу, увидеть все как-оно-есть и стать правильной необходимой частью этой картины?

"И будешь ты картиной мира..." Потом ты впал в крайний сенсуализм и уверился, что ничего не существует вне и помимо твоих ощущений. Потом, частично благодаря Вовушке, ты понял, что есть лишь то, что мы сами сотворили, сделали, все остальное - белый шум. Вовушка примерно так тебе и сказал, а, поскольку не был чужд прямых сентенций, сделал это жестко и по поводу. Повод, правда, забылся, а ощущение внезапного понимания осталось и выжило в череде неуверенных и смазанных будней, когда вы с Вовушкой перестали понимать и видеть друг друга. И поэтому то, что ты понял об акте творения, ты впоследствии мог обсуждать только с Мальчиком и Фердинандом.

-Ты любишь прошлое, - заметил однажды Вовушка.

- Все любят прошлое, - ответил ты. - Все, кроме социалистов-утопистов.

Таки да. В будущем темно. В нем мы трудноразличимы. В нем ты - старый, Мальчик - взрослый, мир - изменившийся. Все наши надежды на длящееся детство - суть иллюзии. Горестно.

Нужно прямо и открыто признаться в нелюбви к тебе. Нельзя любить высыхающий после дождя подоконник с двумя сосновыми иголками и заблудившимся между ними кофейным зерном. Нельзя любить налетевший внезапно ветер - ты обрадуешься его внезапности, но тут же и забудешь о нем. И собственные легкие нельзя любить. Это уж вообще непредставимо. Есть они - и есть. И ладно. Но однажды, очнувшись от необязательных размышлений и посмотрев прямо и трезво на мир-как-он-есть, хочется сказать большое искреннее спасибо за одну сущую безделицу Тому, у кого много имен, и ни одно из них не хватает духу произнести вслух.

 

 

© Марина Козлова
Гурзуф - С-Петербург, 1993 г.