ИМПРИНТИНГ

рассказ

1 2 3 4 5 6 7 8

1

Не ладилась работа у Тараса. То дрогнет рука и пересечет акварель, разрывая прозрачное небо, яркую зелень и все пространство готового пейзажа, разноцветная клякса и повиснет жирной каплей точно посреди реки. То пригонит ветром на мольберт облако пуха иван-чая. А день был самый обыкновенный, как вчера и как несколько лет назад, еще до художественного училища, здесь же, на даче. Как, казалось, будет завтра, в среду, 15 августа, и как будет спустя месяц - в сентябре. Отвлекал и не давал работать поселившийся в воздухе накануне дух раннеспелых яблок.

Глубоко вздохнув, Тарас отложил кисть в сторону и прилег неподалеку. Облокотившись, стал тихо смотреть на темную полоску у горизонта. Пытаясь изобразить ее, испортил он всю утреннюю работу: этот синий бор справа, за берегом реки, пруд в низине и деревянную церковь с новым, прозрачным под солнцем крестом. Тарас опустил глаза и сквозь штакетник палисадника стал наблюдать за дорогой. Все было таким обыкновенным, что по ногам он угадывал прохожих.

Тарас уронил голову на землю, зажал уши ладонями, забылся, и словно проваливался в остывающую уже землю, где-то там, в самой глубине, влажную, прохладную. Так влекло его в последнее время под эти желтые листья травы! И когда засыпал вечером, непроизвольно окунался в тревожные чувства - хотелось провалиться в холодный темный океан, затаиться на самом дне его, под прозрачной толщей воды, и смотреть на небо сквозь водяную призму.

Вспомнилось отчего-то первое, кажется, его земное впечатление. Бег под старыми липами сквозь ворохи опавших листьев, неожиданное падение, ничуть не испугавшее, медленное, как бывает в кино, спиной в эти листья - как бы со стороны - и сквозь полуголые ветви, - небо, спокойное и такое близкое тогда.

Так лежал, словно в земле, где-то у ее поверхности, и жизнь вокруг в звуках исчезала, едва накрывалась холодной волной.

Послышались впереди сквозь землю быстрые шаги, пробежала по рукам тень и остановилась. Тарас приподнял голову, открыл глаза. Напротив стояла пара загорелых отроческих ног в пыльных сандалиях. Высовывались по обе стороны от полосок выцветшей, в цвет земли, кожи мальчишеские пальцы.

Тарас медленно передвигался глазами выше. Улыбнулся отчего-то, разглядывая загорелые голени в тонких нитях золотого пуха, мелких ссадинах, свежих крапивных пятнышках, кое-где расцарапанных. Остановился глазами в широком солнечном пространстве желтых шорт, через которые было видно как будто ровное соцветие из двух крупных лесных орехов, и задумался...

2

Никита, конечно, все про Тараса знал: дачи стояли рядом уже с десяток лет. Правда, не верил и такой бесцеремонности не помнил.

"Пусть смотрит..., - с издевкой думал Никита, - не убудет от меня". И встал так - ноги чуть шире расставил, словно и не замечал пробуждения Тараса. Но что-то в мгновение промелькнуло внутри, пробежали в памяти теплые руки Тараса лет десять назад, когда ловили в речной воде скользких вьюнов. И ожило незнакомое мягкое чувство, хлынула вниз, а потом к лицу кровь. Там напряглось, вздрогнуло и стало расти... Оцепенел сперва от стыда, руки, сложенные на груди, опустил, задел случайно заветный бугорок и совсем побагровел.

Тарас заметил смятение, улыбнулся широко самому себе, но все же и пожурил себя за непозволительную вольность. На спину перевернулся, как бы пробуждаясь, поприветствовал красную бейсболку в солнечном нимбе.

Никита ответил с дрожью в голосе. Тарас сощурился, стал искать тень, но не попал, а, напротив, теперь совершенно без труда мог в подробностях еще раз разглядеть ровные загорелые ноги в широких желтых парусах и все, что и как там устроено. А Никита был совсем обескуражен, но сообразил опуститься на колени. Наконец встретились лицами. У Тараса - спокойное, со стеклянными глазами, смотревшими и внутрь, в себя, и вокруг, вбуравливающимися в Никиту. А у Никиты - просторно открытое, с крупными серыми зрачками, веками, двигающимися, как при замедленной киносъемке.

Заговорили, уже не глядя друг на друга:
- Стариков не застал?
- Да.
- Уехали утром.
- Знаю, разминулись с ними, завтра вернутся. Мне у тебя переночевать сегодня можно ли? - с еле заметным сомнением спросил Никита.
- Можешь хоть переселиться, я на веранде обитаю, все остальное свободно - второй этаж в твоем распоряжении. Заселяйся. Я сейчас приду.

Поднялся с колен Никита, и снова все мелькнуло перед Тарасом в желтом сквозь материю солнце, уже притихшее, успокоившееся. Перевернулся на бок, до крыльца провожая взглядом загорелые плечи, зеленый маленький рюкзачок через правое плечо, темное пятно на спине и две ровные половинки ягодиц, мокрые от пота, оттого почти прозрачные. Смотрел долго вослед, в темное пространство коридора, потом перевернулся, вновь уткнулся лицом в землю, задумался.

И опять - будто уходила земля из-под ног, а сам уплывал куда-то под нее... Но теперь словно и звал назад исчезавший где-то за спиной, в туннеле коридора, силуэт. Прижался к земле, поцеловал темноту, резко откинулся на спину - вновь почувствовал солнце.

3

На веранде в беспорядке валялись листы бумаги с набросками карандашом, акварелью; белые, а то и со следами непонятных художественных упражнений: отпечатками ног и рук, странными изображениями, напоминавшими собой экзотические фрукты. Широкие рамы по верху были закрыты от солнца старыми пожелтевшими пейзажами, изображавшими окрестности. В углу у стены стояло несколько прикрытых тряпками холстов. Запах краски и пересохшей бумаги смешивался с едва заметным ароматом смолы, просачивавшейся сквозь бревна, и слоился: внизу пахло сухой землей, плавящимся под солнцем суриком в щелях половиц, чуть выше - жженной бумагой, забродившим вареньем, а у самого потолка, над дверью и по стене, где висели в беспорядке картины и картиночки в рамах и без, там, куда Никита поднялся по приставленной к полкам лесенке, воздух был плотный, густой, будто всосавший его по самую грудь... Медленно поворачиваясь, Никита приближал глаза к пыльным, окутанным паутиной изображениям. Лица были сплошь незнакомыми, за исключением одного - лица Тараса, каким он был, наверное, десять лет назад. И снова смотрели с картины те самые бесцеремонные, как показалось, глаза. Только теперь проглядывало сквозь полоски белой пыли, точно по выступам резких мазков, что-то знакомое, как будто бы и свое. Было Тарасу на картине столько же, сколько сейчас Никите - шестнадцатый год.

И опять что-то пробежало по телу легким касанием рук из воспоминаний. Протянулся указательный палец к знакомому лицу, остановился в нерешительности, вернулся за пояс, в дырявый карман - и от случайного прикосновения снова проснулось прежнее, уже не новое чувство. Вернулось вдруг откуда-то, как бессмысленное мальчишечье веселье еще года два назад, как старательная возня в нехитрых играх, телесная близость тайных дворовых и школьных союзов. А неновым было отсутствие стыда...

Никита смотрел на портрет, а рука не отпускала поднявшийся член. Спешил, боялся, что Тарас зайдет, но оставлял в мыслях путь для отступления, поглядывая изредка в маленькое смотровое оконце у потолка на девчонок у речки.

4

Тарас очнулся от холодка, еле заметного, но по августовской жаре безошибочно выдававшего приближающийся вечер. Тени причудливо ложились через забор, двигались переливами сквозь ивовые ветви над головой.

Тарас убрал краски, пошел к дому, обернулся: стояла на мольберте та незаконченная акварель, перечеркнутая серой полосой, как тенью. Вспомнил о Никите, не понимая: может - сон, может - явь... Но горка яблок в красной бейсболке на крыльце привела его в себя: "Значит, не приснилось..." И дернулась в ухмылке губа направо - так, безобидно, без всякого плохого умысла. А мысли двигались уже в обыкновенном ряду: накормить да уложить спать соседского мальчишку.

На веранде в мастерской он нашел переставленную лестницу. Солнце из-под деревьев осветило край автопортрета со следами пальцев. Рассыпанные в беспорядке наброски лежали теперь в нескольких ровных кучках. Присел на кушетку, стал разглядывать свои рисунки.

У Леонардо хотел научиться Тарас изображать мужское тело грифелем по белой бумаге, чтобы с первого раза передать, не нарушая его гармонии, все плавные столкновения линий. То руки, то глаза, то торс, то кисти с грифелем в сочетании разных движений - все разобрано было Никитой неосознанно одно к одному. Но не понимал он, а разве только в самой глубине где-то чувствовал или, может быть, все же догадывался, что всюду был сам Тарас: рисовал себя с натуры перед зеркалом. И елдак свой тоже рисовал... по-разному: и так - стройным, в тени густых завитков русых волос, и так - прижавшимся вершиной к пупку, в извилинах налившихся кровью вен.

Тарас отложил рисунки в сторону, соображая, куда бы все убрать. Положил их в стол, потом почему-то раздумав, вынул и вернул на прежнее место.

Поднялся наверх: Никиты не было. У дивана лежал зеленый рюкзачок, на нем белая майка - та самая, в которой он приехал. Тарас не удержался, взял ее в руки, приблизил к лицу, угадывая издалека тихий запах тела. Не хватило терпенья - прижал сильнее и вдыхая глубже. Будто все поплыло вокруг, а из льняных шитых по-крестьянски, на веревочке, штанов рвался уже без всякого позволенья дрожащий от напряжения елдак. Не выдержал: сел на диван, кончил быстро, думая о Никите. Забрызгал спермой его майку, но не заметил, так как желание тут же прошло...

Только что заветные мысли прогнал Тарас в сторону, брезгливо бросил на место майку Никиты, пошел вниз, на кухню - спешно смывать с рук под слабой струей холодной воды следы и запах своей спермы. Выпил стакан холодного молока, потом постоял во дворе под летнем душем минут десять.

Теперь он сидел на крыльце почти во тьме, на бейсболку красную совсем не смотрел и Никиту дожидаться не стал. Закрыл дверь с улицы, оставил ключ в скважине, а сам прошел с заднего входа и лег на веранде, на кушетке, едва прикрывшись холщовыми штанами.

Сон шел к Тарасу медленно, связной речью складывались в голове и мешали мысли и диалоги, мазок к мазку ложилась краска на неоконченных полотнах, а в акварелях рука постоянно срывалась - и куда-то вниз, к краю рисунка, сползала серая клякса.

Тарас ворочался, в редких всполохах лунного света из-за облаков открывал глаза и в сумраке видел портрет самого себя - десять лет назад. Постепенно возвращался в голову и Никита, только маленький - смеющийся первоклассник с блестящим вьюном в руках. Вскоре услышал шум за дверью, спросил, кто; успокоился, что Никита, и тут же уснул.

5

Возвращаясь с деревенской вечеринки, на которой собиралась дачная молодежь, Никита гнал от себя скверные мысли, отказывался от отсутствовавшей прежде нежности, что обнаружилась вдруг в его отношении к лучшему дачному другу. Не виделись с ним год, а теперь, когда обнялись, Никита сразу же почувствовал твердый член, уткнувшийся ему между ног, и вроде бы легко остановил себя на запретном желании коснуться его руками.

К Тарасу он шел медленно, задерживался в разговорах с редкими знакомыми, не хотел застать его не спящим, за работой. Постоял немного у калитки, вглядываясь в окна, разглядел ключ в двери, успокоился. Когда поднимался по лестнице наверх, был остановлен сонным голосом Тараса; ответил, ускорил шаг, плотно прикрыл дверь за собой.

Никита устроился на диване, легко погружаясь в крепкий сон, но мешала луна, бесцеремонно заглядывавшая в окна. Никита прятал от света лицо, а в полудреме сквозь сон прятался и от упрямо преследовавших его глаз Тараса. Очнулся, посмотрел на луну, протянул руку вниз - попалась майка; он бросил ее на лицо, прикрываясь от лунного света. Казалось, стал засыпать, но преследовал теперь странных запах, вызывающий возбуждение. Полезли в голову мысли о Тарасе, вспомнились его руки: как когда-то он нес его с разбитой коленкой от пруда домой, а он прижимался к его груди. Никита ворочался, как мог игнорировал свое возбуждение, отбросил майку в сторону и тут вспомнил: запах Тараса преследовал его оттуда, из детства, - запах его груди. Снова взял майку, случайно нащупал шероховатости засохшей спермы и почти обо всем догадался. Как-то успокоился, но заснуть не смог, мучила теперь духота. Спустился вниз, как в бреду, замечая только стук своего сердца, к Тарасу...

6

Тарас очнулся от скрипа половиц, увидел посеребренного луной Никиту. Сперва не поверил. Обмолвился парой слов - сон как рукой сняло. Уложил его рядом, у стены, не стесняясь ни собственной наготы, ни вздыбленного ввысь елдака. Даже пару раз задел им Никиту за ягодицы, но в таком перевозбуждении, что ничего не заметил.

Лежали они тихо, оба сопели носами - не одновременно, а один за другим, и догадывались, что слушали это дыхание друг друга.

Никита погружался в пронизывающую дрожь, а спину жгло горячее плечо Тараса. Не мог понять, что с ним происходит, а дрожь подбиралась уже к зубам, и он еле сдерживал этот стук. А Тарас рядом все понимал, но первым прикоснуться не смел, уже и пытался остановить мысленно нетерпимое возбуждение в елдаке, переходящее в пронзительную боль.

Не выдержал Никита, обернулся к Тарасу, положил руку ему на грудь, едва сквозь дрожь зубов только и выговорил: "Х-ххолл-лодно...". А ведь и правда - хотел только согреться. Но пронеслось по телу что-то, содрогнулся весь, будто в эпилептическом припадке, потом еще раз и еще...

Тут и Тарас не выдержал: "Ну, что ты, что с тобой?.." А сам скоро обхватил всего, накрыл телом, согревая, захватил удобнее, чтобы не выпустить, под руки, и сомкнул, как замком, наткнувшись, как на кол, на собственный же елдак.

...А понял только, что сделал, когда разрядился в Никиту, когда все уже назад из него, обмякшего, потекло. Ни крика его не услышал, ни истерического повизгивания, ни крепких зубов его на своих пальцах не почувствовал. На секунду лишь вспомнил, что взял его так - не предохраняясь. Про себя, конечно, Никиту пожалел, но ведь ничего уже сделать было нельзя...

7

Боль разорвала Никиту надвое и привела в себя. Развеялся тут же в голове тяжелый туман, сжалось сердце от испуга и обиды. Рвался из рук Тараса, кричал - все больше от стыда и страха, но не от боли - ее терпел. Заплакал вдруг, но не понимал уже, отчего это: от боли или от радости, от счастья какого-то непонятного.

Разглядел скоро окровавленные, искусанные им пальцы Тараса, вкус крови почувствовал на губах, и вдруг боль, разошедшаяся по телу, ушла куда-то, прошла, как бы и незамеченная. И ведь уже понял, как лечь лучше под Тараса, чтобы и ему удобнее, и себе приятнее... И смирился, и даже повторял в ответ на его отчетливый шепот: "Ты мой, только мой..." - "Я твой, твой, только твой".

И потом лежал долго и старательно, сколько мог, оттягивал последний момент, наслаждаясь умелыми мягкими губами Тараса. И кончил в самую глубину его рта, а Тарас принял все до единой капли.

...Лежали молча, слушали дождь за окном. Под утро вышли нагими на порог, лакомились яблоками из красной бейсболки. Никита прижимался к Тарасу, ни на шаг не отходил: то целовал в плечо, то путался под ногами и норовил взять в рот его успокоившийся елдак. Тарас все терпел молча и только однажды посмотрел с грустной улыбкой и тихо сказал какое-то странное слово: "Импринтинг..."

8

Утром расстались нескоро и простились с Никитой до вечера.

Тарас взял краски, нашел на мольберте смытую ночным дождем акварель и по сырому еще листу бумаги быстрыми уверенными движениями руки начал рисовать. И хотя ныли свежие раны на пальцах, краски ложились удачно и точно, как надо, и смешивались уже на листе бумаги. И оживали - затуманенная река, соседний лес и церковь, и только когда провел темную линию на западе, где заметна была ночная туча, дрогнула отчего-то рука, и через всю акварель протекла наискосок разноцветная клякса и повисла на зеленой кромке пруда.

Удовлетворенно вздохнув, Тарас отложил кисть в сторону, опустился на испепеленную жарой землю, которая будто и не впитала в себя дождя, уткнулся в нее лицом и стал чего-то ждать.

Так и лежал, словно в земле, где-то у ее поверхности, и жизнь вокруг в звуках и образах постепенно исчезала, едва накрывалась холодной волной утреннего тумана...



* Импринтинг - врожденный инстинкт следования детенышей за своими родителями.


5 августа 1999 г.
© Влад Юркун