ПЫЛАЮЩАЯ КОМНАТА.



 

9.

Кабинет Архангела в одном из крыльев Дворца Золотого Легиона был скудно освещен небольшой лампой, стоящей на столе. Все было очень солидно, тяжелые бархатные портьеры на окнах, медового блеска пол, кожаные кресла, стены, плотно заставленные книгами, и огромный письменный стол, крытый алым сукном, всегда напоминавший Хауэру о таком же столе, только крытом шкурой неведомого животного в самой пылающей комнате. Хауэр сидел рядом со столом в кресле, с сигаретой, в его стакане золотом и терракотой отсвечивал древний коньяк, с историей более кровавой, чем иное оружие. Архангел - за столом и его лицо в слабом мягком свете лампы было, как у грубо сработанного идола исчезнувшей культуры.

- Что ты хотел спросить, Мастер? - на его глаза не падал свет, но Хауэр видел их, черные, спокойные, они всегда напоминали ему беззвездное небо, глубина и настоящая отточенная временем бесстрастность.

- Если у вас есть время, милорд, - осторожно ответил Хауэр.

- Для тебя есть, спрашивай.

- Дело в том, что я вдруг понял, все происходило с такой скоростью, что я даже узнать не пытался, а почему все именно так.

- Как?

Хауэр замялся.

- Я никогда не встречал ни одной гетеросексуальной пары Кецаль - Проводник. Хотя в Висте есть женщины. Почему? Почему они сходятся, невзирая ни на что, даже если и воспитание, и положение, и сексуальная ориентация не позволяют им это? Почему они так страшно мучают друг друга в начале? - "Почему так мучили меня?" хотел спросить он, но запнулся. Архангел чуть заметно усмехнулся ему.

- Хороший вопрос. Это Ариэль и Пернатый Змей заставили тебя задуматься об этом?

- Да, они. Пернатый Змей не так безумен, как был в свое время Крылатый, но им тоже крепко досталось. Я все время вспоминаю себя, Архангел. - сознался он. - Ты же помнишь, ты был моим Куратором.

- Да, это было ужасно. Крылатый шел к своей цели такими методами, что странно, что ты вообще остался жив и в здравом рассудке. Впрочем, как мы выяснили, Проводник легко гнется, но почти не ломается. Видишь ли, Гор, - он впервые назвал его по имени и Хауэр изумленно перемигнул. - Тогда, когда это все начиналось, очень давно, ты даже не можешь представить когда, мы начали именно с гетеросексуальных пар. Я при этом не был, я вошел в Висту позже, на несколько столетий. Этот вариант провалился. Та Сторона всегда находила лазейку - разность между мужчиной и женщиной, их разные цели, их вечное противостояние. Ты же понимаешь, что их задача ослабить воинство Последнего Дня, ослабить всех, кто противостоит их вторжению. Нам удалась только одна пара, уже много позже, когда мы почти полностью перешли на гомосексуальный тип отношений. Они прошли Посвящение и вошли в Пылающую Комнату.

- Кто они?

- Это Регина и Воин, ты их знаешь под этими именами, а люди их знали, как Тристана и Изольду. - Архангел помолчал минуту и улыбнулся каким-то своим мыслям. - При этом Кецалем была она. Нам очень помогла Греция, для которой гомосексуализм был устойчивым культурным фактом. Правда, тогда мы были еще слабы, нас преследовали неудачи. Сам помнишь, тот известный случай, когда Кецаль сошел с ума после смерти своего Проводника на поле боя, и мы перестали его контролировать. Тогда многие умерли, а мы смогли провести их через Посвящение только в следующем воплощении. Хотя тогда нам казалось, что они уже готовы войти.

- Это... - Хауэр не договорил.

- Да, это знают даже дети в гимназиях.

- Это сложное дело, Гор, очень сложное. Тут играет роль все - когда они встретились, в каком возрасте, где, как они были воспитаны и кем. Мы уже выяснили опытным путем, что самый лучший возраст от двадцати до тридцати, дальше или Кецаль умирает, или оказывается в такой ситуации, что его способности резко сходят на нет и только терзают его. Самый ужасный пример - Уайльд. Но ему еще сильно не повезло с проводником. Так же как и Рембо. Бози был невозможен, а Верлен просто слаб. Он не дотягивал до уровня своего Кецаля. Кстати в вашем с Крылатом случае мы некоторое время боялись, что получиться тоже самое, слишком сильно в тебе было то, что Центурион называет "человеческим воспитанием".

Хауэр улыбнулся.

- Да, я понимаю. А женские пары?

- Их меньше. Гораздо меньше, хотя потенциал у них огромен. Но их сдерживает необходимость иметь детей, продолжение рода, которое невозможно ни для Проводника, ни для Кецаля. Их функция немного другая, сам понимаешь, созиданию сложнее обучить, чем деструкции. Ты, наверное, не слышал, а вот наши подопечные точно слышали даже фильм смотрели. Две девушки в Австралии. Они убили и сели в тюрьму. Их разлучили, насильно, мы ничего не могли сделать. Слава Богу, сейчас они уже вошли.

- То есть может быть и хуже, чем у нас с Мелом? - улыбаясь спросил Гор.

- Да, может.

- Еще один вопрос.

- Да? - в глазах Архангела блеснул странный огонек, Хауэру показалось, что он знает, что хочет спросить собеседник.

- Я хотел спросить про это безумие, вы знаете, про этот сексуальный марафон, в него попадают все? И зачем он? Почему?

- Да, все, хотя и были случаи, когда оба были людьми религиозными и сумели удержаться на первых порах. Но тогда Посвящение сильно замедлялось. Это неконтролируемая жажда слияния. Кецаль начинает искать Проводника с раннего детства. Проводник чуть позже, но когда они встречаются, их уже не остановить. Когда мы встретились с Центурионом, мы просто уходили в горы и проводили там недели, хотя у каждого из нас были определенные обязанности перед родными и близкими. Мы ели, что могли найти, и занимались любовью. Один раз он даже потерял сознание. Мне пришлось тащить его к ручью и класть в воду, хотя я сам едва держался на ногах. - Хауэру показалось, что лицо Архангела помягчело на минуту. - Я хорошо понимаю тебя, Гор. Хотя я и не проходил путь Большого Огня. Его мало кто проходил.

- А самое главное, - вдруг горячо заговорил Хауэр, - даже теперь ничего не меняется, я не могу без него и дня прожить, как вы расстаетесь с Центурионом, я не понимаю.

- А мы не расстаемся. - спокойно ответил Архангел. - он всегда со мной.

Словно в ответ на его слова, в дверь нетерпеливо постучали.

- Войдите, - сказал Архангел. Вошел Конрад. При виде Хауэра его лицо посветлело.

- Добрый вечер, милорд, - сказал он вежливо и повернулся к Хауэру, - Ты вот где, я тебя обыскался. Что случилось?

- Все в порядке. Куда я денусь. Благодарю, милорд, вы мне очень помогли.

- Не за что, ты можешь обратиться ко мне в любое время, Мастер.

Когда они вышли, Мел сразу же спросил его:

- О чем вы говорили?

Хауэр стал пересказывать и закончил только тогда, когда они вошли к себе. Конрад сел на стол и посмотрел на Хауэра с выражением того, уже давно забытого страдания, которое так хорошо помнил Гор.

- Ты все еще стыдишься этого? - спросил он тихо и виновато, - Боишься меня?

Гор видел, что он хотел спросить "Ненавидишь?", но промолчал. У него было такое лицо, как у приговоренного к казни.

- Нет, Мел, нет - он подошел к Конраду и коснулся его плеча, как всегда почти с робостью и с диким счастьем от того, что он может быть рядом, прикасаться к нему, видеть его глаза. - Нет, я не стыжусь, и не боюсь. Я просто хочу понять. Ну что ты, что ты...

Конрад закрыл глаза и опустил голову ему на плечо.

- Я тебя люблю, - произнес он глухо, - я тебя люблю так же, как когда увидел тебя в первый раз. Прости меня.

- Не говори ерунду, - пробормотал Гор, глядя его светлые волосы, чувствуя, как незнакомые ему слезы закипают под веками, - Все давно прощено и забыто, не думай ни о чем. Все хорошо. Пойдем.

Он повел его в спальню, Конрад покорно шел за ним. Они легли на постель, не раздеваясь, Мел положил Гору голову на грудь и так замер. Хауэр продолжал гладить его волосы и думал, что никакая Пылающая Комната не избавляет от любви, и что ему все равно, что это было - предопределение или случай, это его жизнь, жизнь Мела, слитая с ней воедино, и ничего никогда не кончается.

Дневник Стэнфорда Марлоу.

4 января 2002

Не могу писать, наверное, и не стоит, если бы не мое глубокое убеждение в том, что я должен довести начатое до конца, чего бы мне это ни стоило.

День после возвращения Криса прошел как в бреду, мы уехали в город, оставили Айрона, привезшего нас в отеле и бродили до изнеможения по улицам Сьона, глазея на праздничные шествия, пили шампанское из бутылки, как в тот вечер на пикнике в парке, катались верхом, нас не узнавали, как следовало того ожидать в провинциальном городе, и это было лучшее, что могло случиться. Крис затащил меня в магазин и уговорил купить кольца, обычные обручальные кольца, мы надели их на пальцы друг другу, поклявшись, что никогда более не расстанемся ни на день, ни на минуту. После чего мы отправились в клуб, обычный танцевальный клуб, битком набитый народом, и танцевали, пока от усталости и спиртного, не потеряли окончательно способность держаться на ногах. Харди позвонил Айрону и сказал только два слова:

- Выезжай, "Мальстрем".

Айрон повез нас назад, я вспомнил о вчерашнем отказе шофера, и мне захотелось попросить его повозить нас по округе, но, взглянув на его уставшее потемневшее лицо, я не стал об этом заикаться. Айрон страдает от переутомления, помимо своих обязанностей, он занят нашим делом и, видимо, работает на пределе возможностей, не знаю, что произойдет, если он сорвется.

От ужина в положенное время мы отказались, попросив Питера все приготовить для нас часам к четырем утра, и заперлись в номере. В самый неожиданный момент позвонила Эстер, раздобывшая телефон наших комнат, она заявила, что видела моего брата и хочет с ним познакомиться. Мне стало смешно, я не хотел обижать ее, но предложить Харди увидеться с ней было абсурдом. Я предложил встретиться утром за завтраком, она подумала и наконец согласилась. Все же интересно, каким образом ей удалось не признать в Харди скандального персонажа газетных хроник. Возможно, именно по этой причине она вызывала у меня некоторую симпатию.

Крис, полуголый, в одних джинсах, сидел в кресле и улыбался бессмысленно счастливо. Я спросил его, есть ли в его жизни какое либо желание, на исполнение которого он еще надеется. Он притянул меня к себе, и я сел на подлокотник кресла. Он молчал.

- Есть, Тэн, - вдруг сказал он, - я хочу, чтобы ты рассказал мне все, о себе, о том, как ты жил, ничего не скрывая, я хочу услышать все, до последнего слова. Ну, согласен?

- Хорошо, - ответил я. - Слушай, но не перебивай меня.

- Не буду, - пообещал Крис и я начал рассказ.

- Я родился 1 ноября 1997 в Манчестере. Я не могу похвастаться тем, что помнил момент своего появления на свет, я точно помню, что начал запоминать происходящее лишь тогда, когда увидел свою новорожденную сестру, которую мать поднесла, чтобы показать мне. Мы жили в центре, хороший дом, квартира на шестом этаже, я ползал по ней, как по огромному лабиринту, тогда мне казалось, что в ней есть какая-то тайна, и мать играла со мной в одну странную игру, она все время придумывала что-нибудь, например, что на самом деле в соседней комнате живет волшебник, которого мы можем увидеть только во сне, но для которого мы можем оставлять пожелания о подарках в нижнем ящике черного отцовского комода, мы так и строчили эти бесконечные записки, но это уже было позднее, что было раньше, я помню отрывками. Помню, что сразу же невзлюбил Пенни, она была нашей няней, и появилась, когда мне было не больше двух, она была слишком строгой, но нас она любила, даже слишком, когда мы пошли в школу, она плакала и просила мать хотя бы раз в полгода привозить нас к ней в гости. Я полюбил ее позже, когда она, однажды увидев, что я кидаю потихоньку мясо под стол, подкармливая Аду, собаку, которая прожила у нас тринадцать лет и казалась мне древнее и почтеннее, чем египетские пирамиды, сказала, что это будет отныне нашей тайной. Она свое обещание сдержала и меня не выдала. Сью она любила даже больше, она была послушной, но как-то разрезала костюм матери, чтобы сшить что-то для куклы. Мать вообще была очень терпелива, не помню, чтобы она хоть раз повысила на нас голос. Отца я видел не так уж часто, он работал допоздна и приходил к нам только, когда мы уже лежали в постели. Я не могу сказать, что мое детство было особенно счастливым, но я никогда не думал о нем иначе, как с радостью. Я помню одно из самых ужасных моих переживаний было связано с осознанием того, что такое боль, но боль не моя, боль другого живого существа. Под машину попала собака, маленький пудель наших соседей. Он не умер сразу и отчаянно безумно жалобно скулил на руках у хозяйки, у него были глаза, которые я никогда не забуду, раскрытые от невыносимости страдания, полные бессмысленного животного страха. Сью тогда расплакалась, а я смотрел на него и в тайне ощущал, что между ним и мною нет никакой преграды и его мучения - мои, это было страшно, я не хотел разговаривать после этого три дня, мать испугалась, отвела меня к врачу, но потом успокоилась, мною стал заниматься отец, читать мне книги, гулять со мной в выходные, рассказывать мне все, что только помнил обо всем на свете. Мы поднимались на мост, и я просил его посадить меня на перила, странно, что он это делал, но держал меня всегда так крепко, что мне и в голову не приходило, что это опасное развлечение. Отец был слишком серьезным, слишком занятым своей карьерой. По началу он настоял на том, чтобы я и сестра учились в разных школах. Меня отдали в школу так далеко от дома, что мать вставала ежедневно в пять утра, чтобы успеть сделать все дела, приготовить завтрак, отец вставал позже, гулял с Адой, потом в двенадцать приходила Констанс, домработница, мать не успевала заниматься всем, ей приходилось постоянно возиться с ее теткой, тогда больной и требовавшей к себе постоянного внимания, отец настаивал на том, чтобы ей наняли сиделку, но мать не соглашалась и все делала сама. Я учился в начальной школе без особого энтузиазма. Мне уже тогда нравилось рисовать, но без всякой осознанной цели. В основном каких-то мифологических красавиц и чудовищ, пока я не обнаружил сюрреалистов в библиотеке отца. Я сходил с ума от невозможность реализовать все свои фантазии с таким же блеском, мать это пугало, она рассматривала рисунки с каким-то мучительным выражением на лице. Мне было лет десять, когда это началось и продолжалось два года, пока отец не предложил мне заняться живописью всерьез. Он нашел мне хорошего преподавателя, ирландца, вполне безумного, лет пятидесяти, я ездил к нему три раза в неделю, и это и была моя настоящая жизнь, мы разговаривали часами, он любил выпить, но по-настоящему пьяным я не видел его никогда, он часами пересказывал мне легенды, в которых разбирался так, словно сам все видел своими глазами, он работал иллюстратором в каком-то литературном журнале, несмотря на свой возраст он был помешан на компьютерной графике и все время напоминал мне, что за ней будущее, он оказался прав, относительно, конечно. За два с половиной года занятий я скатился по всем предметам на самый низкий уровень, меня тогда как раз перевели в школу, где училась Сью, преподаватели меня любили, но отцу звонили постоянно с жалобами. Он вызывал меня к свой кабинет и требовал объяснений. Я молчал, он просил дать ему обещание исправиться, я с готовностью соглашался, и все продолжалось по-прежнему. Помню, как я страстно любил мать в этом возрасте, я обожал ее и ревновал к Сью, за которой она следила гораздо больше. Она брала ее в свои поездки за город к знакомым, а я всегда оставался дома. Я страдал от этого и в конце концов звонил Шону и просил разрешения приехать, он говорил, что не может со мной заниматься, что у него много работы, но я просил и просил, и он соглашался. Как-то он сводил меня в бар и угостил пивом, строго настрого запретив мне об этом распространяться, при этом он рассказал мне такое количество легенд об этом напитке, что мне он показался волшебным зельем, а приобщение к нему - подлинной мистерией. Отец об этом узнал, не знаю каким образом и мои занятия с ним прекратились. Наверное, этого было достаточно, я уже вполне был способен дальше обойтись без него, я взялся за предметы и довольно быстро выправил положение. Отец был доволен, я помню он сообщил мне, что мы все едем в Рим, и я радовался, как сумасшедший. Это была моя давняя мечта, и наконец она исполнилась, вот что действительно поразило мое воображение, кажется там в папке еще есть кое-что от того времени, я воображал, что буду знаменит и буду жить в этом городе. Мне было пятнадцать, друзей у меня в школе было немного, меня не так уж часто отпускали на прогулки и вечеринки, Сью занималась музыкой, мать очень хотела этого, но отцу эта затея не нравилась, он хотел, чтобы она интересовалась чем-нибудь более существенным, на самом деле у сестры были отличные способности в математике, он всегда помогала мне и смеялась надо мной, но я не обижался. Как-то раз мы с ней поссорились, не разговаривали дня три, я уже лег спать вечером, но она пришла ко мне и спросила: "Тэн, ты меня любишь, скажи?". Я удивился. Мне было не понятно почему она вообще это спрашивает, это само собой разумелось. Когда она услышала мое "Да, конечно", то расплакалась и стала целовать меня, я спросил, что с ней, и она сказала, что влюбилась в какого-то Рона, парня из ее класса, и очень боится, что все об этом узнают. Я спросил ее, что она собирается делать. "Я не могу есть", - сказала она - "Я боюсь мама это заметит, у меня горло сжимается, я все время о нем думаю". Я попросил ее рассказать мне о нем. Она сообщила, что он любит гоночные автомобили, футбол, у него друзья постарше и он плевать хотел на все, кроме этого. "Чего этого?" - я не понял что она имела ввиду. Она покраснела и объяснила: "Ну, он рассказывает, как он..." Я ее успокоил и уговорил поесть, вышел на кухню, чтобы не разбудить никого, приготовил кофе с яичницей принес ей и велел есть. Она съела половину и убежала в ванную. У нее была рвота. Я испугался, я вдруг подумал, что будет, если она умрет, моя Сью, я и представить себе этого не мог. Я не знал, что делать, мне хотелось убить этого придурка Рона, или заставить его написать ей, что он ее любит. Не понимаю, как мать тогда ничего не замечала, она так ее любила, но она так и не узнала об этом злосчастном Роне. Как-то он сказал Сью, что она плоская, как доска и его не интересует, просто взял и сказал при всех. Она убежала с урока, вся в слезах прибежала домой и на отца нарвалась. Он стал спрашивать, что случилось, а она только рыдает и ничего не говорит. Мне об этом ее подруга сказала в школе. Я явился к ним, нашел Рона, и плюнул ему в морду, мы подрались с ним, он был сильный парень, накаченный, поставил мне фингал под глазом, я пришел домой и сразу в ванной заперся, отец почуял, что-то неладное и стал требовать, чтобы я вышел. Когда он меня увидел, начал допрашивать о том, что твориться в доме, пришла мать, и стали разбираться. Потом позвонили из школы, Сью не признавалась, я тоже молчал. Родители, конечно, были в негодовании, но мы так ничего и не рассказали. С этого случая мы с сестрой стали настоящими друзьями, я все ей рассказывал и она мне тоже. Но кое-что я все-таки скрывал.

Я замолчал. Крис смотрел на меня с нетерпеливым любопытством. Я думал о том, что мне сказать дальше, умолчать ли о Вильяме или нет.

- Давай, - потребовал он, - рассказывай, что потом было, что ты от нее скрывал, ты пообещал все до конца говорить.

- У меня был приятель, Вильям, мы с ним в основном так от случая к случаю общались, я тогда читал все дни на пролет, больше меня ничего не интересовало, в кино ходили, у него была девушка, он все меня спрашивал, что нужно делать, чтобы переспать с ней, но так чтобы она не забеременела, я его отговаривал, говорил, что будет скандал, но он настаивал говорил, что она сама этого хочет. Откровенно говоря мне это не нравилось, я знал, что выйдет что-нибудь скверное. Но это не важно, он с ней так и не переспал, они расстались. Я тогда рисовал и периодически ходил в студию, там можно было рисовать с натуры, а я тогда был подвинут на этом, мне хотелось достичь какого-то немыслимого совершенства, ну, все нормально, ходил и ходил, но один раз мы шли с Вильямом из школы, он предложил зайти сыграть в боулинг на пять минут, я отказался, сказал, что в студию опоздаю, а он мне сказал, что, если я с ним зайду он, так уж и быть согласен, чтобы я с него рисовал. Мне показалось это была неплохая идея. Я зашел с ним, мы сыграли и поехали к нему домой. Дома никого не было, Мы заперлись в комнате, долго искали подходящее освещение, накинули на окно покрывало. Он мне говорит: "Мне как раздеваться совсем?" Я безумно хотел его нарисовать, у меня просто какой-то императив был это сделать. Я ответил, что да, пусть совсем раздевается. Он снял с себя все, кажется, он даже не смущался и встал передо мной голый, я смотрел на него и мучался так, что у меня руки дрожали, он этого не замечал, это было не осознанное желание, мне и в голову не приходило, что я могу его трахнуть или вообще даже к нему прикоснуться. Я начал рисовать, он стоял и думал, видно, о чем-то, не обращая на меня внимания, не знаю, как объяснить, когда это закончилось, я приехал домой и столкнулся с мамой, она ждала гостей и готовила обед вместе с Констанс, точнее, распоряжалась, она меня увидела, спросила не случилось ли чего-нибудь. Я ответил нет. Потом она меня попросила одеться поприличнее. Сью тоже вернулась, потом пришли гости, бесконечные, отец приехал, я сидел, как во сне, ничего не соображая, я все думал о Вильяме, о комнате, где он стоял. Когда мне наконец удалось избавиться и улизнуть ото всех, я заперся в ванной и мастурбировал до изнеможения, пока не почувствовал, что у меня голова кружиться, не один и не два раза, я не задумывался о том, что со мной такое. Когда мы встретились на следующий день с Вильямом, я сделал вид, что все в порядке, ничего не произошло. Но он и не был способен что-то заподозрить, я сейчас понимаю, что он был вполне натурал, без отклонений, я думаю, скажи я ему что-нибудь, он бы меня послал куда подальше. Я не рассказывал об этом никому. Старался забыть, стыдился это до отчаяния. Заставлял себя общаться только с девушками, одно время у меня было столько подруг, что мне даже завидовали, думали они все в меня влюблены, но они не влюблялись, я это знал, они с удовольствием со мной болтали, ходили в кино, на дни рождения, на концерты, в театр, но больше ничего не было. С некоторыми из них я целовался и даже помню мне было весьма приятно, и точка. Я перешел в колледж, специализированный, художественный, с Вильямом больше не виделись. Там народ был свободный без предрассудков, меня там даже ханжой считали до поры до времени. Ладно, я сознаюсь, я трахался там первый раз, не меня, я сам. Потом с Лу начал встречаться, мы переспали с ней, но толку никакого, то ли я ее не устраивал, то ли вообще ничего не было, но это только два месяца продолжалось. Все остальное время мы были друзьями. Другой опыт был случайный, в основном с теми, кого приводили приятели. Вообще те два года были сумбурными, Сью с матерью ссорилась, она не хотела заниматься музыкой, хотела общаться с подругами, которые матери казались слишком распущенными, отец не давал мне денег, решив, что таким образом он оградит меня от основных пороков. Больше всего боялся, что я буду пить, такое сильное впечатление на него история с пивом произвела. Не знаю, мама тогда отца надоумила или он сам догадался, что время пришло, но он меня как-то вечером пригласил к себе и начал расспрашивать, сначала о колледже, потом о друзьях, потом о том, что я читаю, а я тогда читал Жене, и скрывал, естественно, от родителей, но сестре дал "Кереля". Она посмотрела и как-то вяло отреагировала, ей больше нравился Сартр, она им зачитывалась, ходила на какие-то семинары, обсуждения, вернула мне книгу и спросила, что мне так нравиться. Я пожал плечами. Она мне заметила, что пишет он неважно, и вообще ничего особенного. Отцу я что-то соврал, он мой выбор одобрил, потом поинтересовался не встречаюсь ли я с Лу, я ее приводил домой пару раз. Я ответил, что мы иногда общаемся, но так ничего серьезного, и тут он задал мне вопрос, к которому наверное готовился заранее: "Тэн, я надеюсь, у тебя есть голова на плечах, ты пользуешься презервативами?". Я его заверил, что тут все в порядке, и он вздохнул с облегчением. Он был вовсе не так уж непонятлив, пока дело касалось того, что он хоть и считал досадной издержкой, но по крайней мере это укладывалось в его представления о естественном ходе вещей. Больше мне вопросов не задавали, он даже стал давать мне деньги.

Я снова замолчал, естественным образом используя паузу для отделения одной части своего повествования от другой. Харди уже сидел на полу, вместе со мной и курил, он не переставал улыбаться и я спросил его что ему так весело.

- Ну у тебя и жизнь была, просто финиш, я бы свихнулся.

- Почему? - я не понимал, что его так удивляет.

- Ну, если тебе отец такие вопросы задавал, то я представляю как тебя пасли, хуже, чем Джима. Ему хотя бы дома позволялось отсутствовать неделю. А тебе?

- Я иногда оставался ночевать у друзей, но родителям это не очень нравилось, они мирились, конечно.

- Валяй, дальше, это правда интересно, Тэн, ты очень классно рассказываешь. Я теперь представляю себе, что для тебя тогда наша встреча была. Я думал ты нарочно надо мной издевался. А теперь понимаю, тебе это действительно тяжело было.

- Да, нет не тяжело, я не уверен был, что ты действительно хотел того, что и я. Я был уверен, что ты меня пошлешь.

- Я? - Харди изумленно уставился на меня, - да я готов был что угодно сделать, чтобы ты только не отдергивался каждый раз от меня, неужели ты и правду не видел?

- Я видел, - сознался я, - но это ничего не значит. Ты забываешь, я тогда много чего не знал и боялся нажить еще кучу проблем в придачу к тем, что уже были. Ты мне тогда сказал, что я только Моцарта слушал, это не так, мы увлекались Ником Кейвом, в колледже, да и в университете, его все слушали, на концерт его было не пробиться, помню, как пришлось Сью вытаскивать из толпы, у меня как-то с тех пор до нашей встречи было довольно неприязненное отношение к рок-концертам. В университете, все было иначе. Я занимался графикой, тогда я уже знал чего я хочу, Томас читал нам лекции по истории рисунка. Ему было около тридцати восьми, ты видел его портрет, мне он казался тогда не то чтобы красивым, он был очень странным человеком, я бы сказал, что в нем была какая-то одержимость, хорошо скрытая под холодной рассудочной маской. Помню он тогда рассказывал о Дюрере, я слушал, как околдованный, он говорил так словно сам был знаком с Дюрером и был свидетелем того, как он работал. После лекции я подошел к нему, мы побеседовали, он очень заинтересовался моими работами, мне это льстило. Я хотел с ним общаться больше, чем то, что позволялось по этике между преподавателем и учеником. Он сначала держался очень отстранено и даже как мне казалось избегал меня, но через некоторое время мы познакомились ближе. Это было в университетском кафе, я был с приятелем, он собирался на переэкзаменовку, у меня занятия закончились, Томас вошел и, увидев меня, кивнул и сел за соседний стол. Приятель ушел, и я долго не мог понять, имею ли я право пересесть к Уиллису, или же это будет бестактностью, пока наконец он сам не сел ко мне. Так просто, словно мы были коллегами. Мы говорили о живописи, о моей будущей специальности, он рассказывал мне о своей точке зрения на современную графику и ее направления. Вообще все было очень интересно. Потом он пригласил меня в свой кабинет, показал пару своих работ, и мы расстались. Я вернулся домой после этой встречи, и ужасно хотел рассказать обо всем Сью. Но потом передумал. Я слишком много вспоминал его, слишком волновался перед каждой его лекцией и с ума сходил, если у него не было времени со мной поговорить, чтобы не понять наконец, что я испытываю к этому человеку не только ученический интерес, мне всегда хотелось чтобы он ко мне прикоснулся, я был готов на колени встать, чтобы он позволил мне стать ему ближе, но он держал меня на определенном расстоянии. Он хорошо умел это делать. Я был уверен, что вообще ничего не замечает, но просто не хочет опускаться до моего уровня из обычного снобизма университетских преподавателей, но однажды, он попросил меня зайти к нему в университете, когда у меня окончатся занятия. Я зашел, он дал мне конверт и попросил его передать, дал адрес и я поехал, счастливый и совершенно безумный от того, что на прощание он положил мне руку на плечо. Мы стали встречаться чаще, я показывал ему все свои наброски, он критиковал меня жестоко, но не без пользы, а передачи я так и возил, он ссылался на то, что у него нет времени. Потом я привел Сью и познакомил ее с ним, он был очень вежлив, очень корректен, но ей не понравился. Она начала мне советовать не иметь с ним дела, я прекратил этот разговор и продолжал делать то, что считал нужным. Я хорошо помню, что это был вечер, был семинар по средневековому искусству, я какой-то доклад делал по Фра-Беато Анджелико, провалил его и был очень раздосадован, это значило, что мне придется сдавать экзамен. Вышел из аудитории, побрел вниз по лестнице и вдруг натолкнулся на Томаса, он стоял и курил. Не знаю почему, но я сразу понял, что он меня ждал. Это было очевидно, ему нечего было делать в это время в университете, да еще на черной лестнице. Он взял меня за руку и очень тихо стал говорить мне, что я должен немедленно бросить все и уехать, потому что завтра будет уже поздно, я уставился на него, не понимая, что происходит. Он объяснил, что конверты, которые я передавал содержали информацию небезынтересную для спецслужб и они арестуют его в ближайшие сутки, меня же уговаривал бежать. Просто сесть на поезд до Лондона, а после этого вообще за пределы страны. Мне это казалось дикостью, но он требовал, чтобы я немедленно это сделал, у меня даже денег на билет не было... но он сказал что купил и билет на самолет и билет на поезд, сунул мне их, приказал спешить. Я был в бреду каком-то от этой истории, он так настаивал, и запрещал мне звонить кому-либо домой, что я и возразить не посмел. Я сделал то, что он мне советовал. В результате приехал сюда, и уже думал, что это все шутка или ошибка какая-то, я не знал, что мне делать. Ни денег, ни вещей, ни документов, это был ад, я боялся, что меня остановят и начнется разбирательство, я думал, как мне назад вернуться, решил звонить домой с просьбой перевести деньги. Ситуация была нелепая, разыскал какой-то супермаркет, телефон, на последние деньги купил карту и пошел звонить, а там был огромный зал с телевизорами и я смотрю, что показывают арест Томаса и говорят, что он обвинен в шпионаже или что-то в этом роде, что это скандал для университета и прочее и прочее. Я от ужаса не знал, что мне делать. Домой звонить не стал, забился в какой-то темный двор и сидел всю ночь. Я протаскался по городу четыре дня, на пятый просто сел в поезд, без всяких целей и там я познакомился с Генри. Он дал мне свой телефон, я не сразу позвонил, только когда понял, что уже не дотащусь никуда, потому что заболел, температура была такая, что я ждал его и сидел на ступеньках, он меня привез к себе. У него была роскошная квартира в центре, он уложил меня спать, дал что-то выпить, мне уже все равно было, что он, что больница, я проболел полторы недели, у него тогда всем занималась пожилая дама, Магда ее звали, она сразу мною заинтересовалась, но я боялся, что она донесет на меня, я рассказал Генри о своей проблеме, все, что знал. Он не особенно обрадовался моему хвосту, но обещал, что что-нибудь предпримет. Я поначалу был уверен, что он правду говорит, но прошел месяц, а он не собирался ничем мне помогать, когда же я сказал, что должен вернуться или хотя бы позвонить домой, он мне ответил, что это скорее всего будет последним, что я сделаю по собственной воле. Я все же дураком был, поверил ему. Он убедил меня оставаться у него, а узнав, что я художник, предложил работу. Мне она показалась несерьезной, но выбора не было. Я и представления не имел о том, что он хочет. Уже через три месяца, он как-то пришел вечером, я собирался спать, он посмотрел на меня и, подойдя ко мне так близко, что я отступил назад, сказал, что нам пора перейти к более близким отношениям. Я спросил его, что он имеет в виду. И он ответил, что мы могли бы спать друг с другом, если я не возражаю, он это сказал так, что понятно было, это "если" значения не имеет. В первый раз я чувствовал себя отвратительно, но он как раз настаивал на том, чтобы я его трахал, он никогда не предлагал мне сделать того со мной, если говорить правду, то меня это более чем устраивало, я никогда бы не согласился на то, чтобы он мне вставил, Крис, теперь ты меня понимаешь, это было для меня унизительно тогда, я считал это чем-то позорным, чем-то что только при условии, что это делаю я, не низводит меня до уровня извращенца, от которого вся моя семья отвернулась бы с отвращением. Он стал всем представлять меня, как своего племянника, заставлял участвовать в этих нелепых комедиях с предсказаниями. У меня не было документов, пока он не сделал их нелегально. Денег он мне не давал даже за работу, я вынужден был сопровождать его во всех его поездках в Италию, Германию, Францию. Это было самое тяжелое время в моей жизни, я думал, что никогда не вырвусь из этой бесконечной игры, правила которой мне были омерзительны. Я испытывал к нему благодарность поначалу, но потом постепенно начал его ненавидеть. Сбежать от него подумывал, но мне практически некуда было податься...

- Хватит, - прошептал Крис, привлекая меня к себе. - Я узнал о тебе достаточно...

Он лег на пол, я лег сверху, целуя его лицо, шею, плечи, он сжимал меня в объятиях, стремясь продлить возбуждение до тех пор, пока оно не сделается нестерпимым, он расстегнул на мне рубашку, и я прижался к его телу, горячему, напряженному до предела, он прерывисто дышал, не прекращая целовать меня в губы, если я еще помнил что-то так это, что я хотел его больше жизни, больше спасения души, я готов был отдать за минуту этого соития все свои надежды и отказаться от всех воспоминаний, я готов был принять мучительную смерть и ад, обещанный грешникам, лишь бы обладать им без остатка хотя бы мгновение.

- Малыш, я не могу больше ждать...- сказал он тихо.

- Давай на постели.

- Нет, - он снимал с меня джинсы, - не надо.

Он положил меня на ковер, когда он входил в меня, я, повинуясь страстному желанию оттянуть приближение оргазма, крикнул ему:

- Медленнее, медленнее, я хочу чувствовать тебя!

- Я не могу...- задыхаясь, ответил он, и чем быстрее он проникал внутрь, тем более острым становилось удовольствие, разрешившееся так внезапно у нас обоих, что я услышал его громкий стон и похолодел от страха, это не был стон наслаждения или страдания, это был глухой стон изумления.

Я поднял голову и оглянулся. Крис сидел на полу рядом со мной и рассеянно водил рукой по лицу.

- Что случилось? - спросил я, понимая, что я даже знаю его ответ, я словно уже слышал его и мне не требовалось объяснений.

- Не знаю, но только любовь это совсем не то, что все думают, Тэн.

- Что же это по-твоему?

- Понимаешь, когда Дениз сказала мне, что любовь - это просто как дышать и есть, я подумал, что она слишком недалекая обычная девушка, но честная, когда Мерелин сказала, что любовь - это желание, которое удобнее удовлетворять вдвоем, я знал, что она лжет, потому что она хотела не только этого, а Эмбер никогда не говорила об этом, но один раз она крикнула мне во время нашей ссоры: "Смерть научит тебя любить". Я смеялся над ее словами, чтобы позлить ее еще больше, но она ушла и заперлась от меня. И я решил, что у нее очередной истерический бред и пора звонить ее врачу и отправлять ее от себя подальше, пока она не прирезала меня в постели.

- А теперь? - спросил я, придвинувшись к нему и положив голову ему на руки.

- Сейчас я понимаю, что моя смерть - это ты. - он наклонился и посмотрел мне в глаза так, как смотрят только в шахту, дна которой не видно в темноте. - Скажи, Тэн, ты ведь тоже знаешь, что нам осталось недолго.

Я знал это, но я знал, что ему нельзя говорить этого. Он хотел жить, он не боялся смерти, но он слишком хотел жить, чтобы смириться с тем, что он сам внезапно признал. И я почувствовал как безумно мне жаль его, как я готов сделать то, чего запрещает делать тайна Создателя, предложить себя вместо него, но "ничья душа в последний день не будет принята за чужую душу". Зачем же ты рассек единую нашу душу на двое, зачем, Господи?

8 января 2002

Мы возвращаемся, возвращаемся, чтобы принять все, что нам уготовано вместе. Мой собственный инстинкт самосохранения уступил место бесконечному страху за него. Он спросил меня, зачем я продолжаю вести дневник, и я пошутил, сказал, что хочу, чтобы нам было что почитать лет через двадцать. Я лгал, и он это знал, никаких двадцати лет не будет, и мы никогда не будем читать этот дневник.

Я всегда знал, что они рядом, я знал это, когда видел их в толпе на последнем концерте, я не ошибся. Я ничего не сказал тогда Крису, не хотел, чтобы он пережил тоже, что и я. Но это ничего не меняло.

Мы познакомились с Эдвардом и Эстер, она изъявляла Крису свою глубокую симпатию, а когда узнала, что он певец, а не спортсмен, стала просить, что-нибудь исполнить. Он не раздражался на ее домогательства, напротив, он тихо напел ей несколько отрывков из "Пылающей комнаты", она пришла в восторг. Я смотрел на него и понимал, что он пытается заставить себя держаться так, словно ничего не происходит и возможно он был прав. После обеда мы зашли к Клеману и недвусмысленно попросили его объяснить, где здесь находиться грот, у входа в который весной распускаются красные цветы. Он подумал и посоветовал нам пройти по узкой дороге отходящей от магистрали налево, если, конечно там еще можно будет пробраться после снегопадов. Мы были настроены решительно, Крис хотел увидеть это место, разжечь костер в гроте. Я не собирался его отговаривать. Это не имело смысла. Мы вышли за ворота отеля и пошли в указанном направлении. Снег за поворотом был довольно глубокий, но поворачивать назад мы не думали, когда я едва не соскользнул с выступа, по которому пролегал путь, Крис успел схватить меня за руку, и я заметил: "Ступив за черту, уже не имеет значения куда ты идешь". Это была фраза из фильма "За чертой", присланного мне Джейн. Крис усмехнулся и мы потащились дальше. Мы шли молча, по колено в снегу, не чувствуя холода, лицо Харди сохраняло выражение какой-то отстраненной одержимости. Я старался не смотреть на него. Мы стали взбираться на площадку над тропинкой, и наконец увидели грот. Точнее, обычный вход в пещеру, я сказал себе, что слава Богу, вокруг нет ничьих следов. Мы подошли совсем близко, и я ясно различил внутри отсветы пламени. Я отшатнулся. Крис прижал меня к себе.

- Пошли, - он потянул меня за собой, нагнувшись, чтобы войти. Мне смертельно не хотелось туда входить. Но он тащил меня за собой с упрямством, придавшим ему огромную силу.

Я пригнулся и вошел, там впереди на двух камнях сидели, протягивая руки к огню, те, кто, по мнению всех живущих, уже давно должны были покоиться в могиле или мирно доживать свой век где-нибудь на островах, омываемых теплым течением. Это были Конрад и Хауэр. Последний жестом подозвал нас поближе, Крис шагнул вперед. Я последовал за ним. Мы подошли к огню, и я впервые разглядел их так близко, как это было возможно. Конрад смотрел на нас с улыбкой, и в его синих глаза отражались отблески пламени. Хауэр не поворачивался к нам лицом, но когда он наконец внезапно посмотрел на меня, я ясно осознал, что все, что я так усердно скрывал от самого себя, оказалось сильнее меня, и это была сила, мне неизвестная и чудовищная. Его черные глаза были глазами детектива Хайнца. Конрад достал черный портсигар из кармана пальто, накинутого на плечи, и протянул Харди.

- Закуривайте, это помогает.

Крис взял сигару и стал искать зажигалку, рассеянно и нервно оглядываясь. И в эту минуту я понял, что эти двое в скором времени будут иметь над нами самую страшную власть, какую только может представить себе человек, приговоренный и осознающий, что он обречен.

Крис затягивался и с силой выдыхал дым. Хауэр покачал головой и отвернулся к огню.

- Садитесь, - Конрад указал нам на два камня рядом с костром. Мы сели, ни о чем не спрашивая. Крис протянул мне сигару, наполовину выкуренную с отпечатком его зубов. Я затянулся и задержал дыхание. Табак был крепкий, слишком крепкий. Я выдохнул и уставился в огонь. Мне больше всего на свете тогда хотелось проснуться, но я не просыпался, проходили минуты, а все так же отчетливо ощущал жар костра и видел каждый залом на черном костюме Хауэра. Они были живы и здоровы, они дышали и улыбались, и я ничего не мог с этим поделать.

- Не хотелось, чтобы все так неудачно получилось, - заметил Конрад, закуривая, и его напарник кивнул в подтверждение его слов. - но времени уже почти не осталось.

- Почему? - тупо спросил Харди с откровенностью человека, не желающего смириться с тем, что пришло время пустить себе пулю в лоб.

- Цикл завершается, и, если мы не успеем, все будет бесполезно, - пояснил Конрад.

- А сколько осталось, - все так же продолжал допытываться Харди, - месяц?

- Меньше, значительно меньше.

Я слушал их разговор, не испытывая ничего, кроме полного безразличия к своей дальнейшей участи. Меня терзал страх за Криса. И я не выдержал.

- Я только один, вы можете со мной делать все, что нужно, а его не трогайте, - я говорил торопливо, даже не тоном просящего, а с гневом, - меня вам хватит, это я во всем виноват, я его втянул в это дело, я сам не знал, что творю, а он вообще ничего не понимает, не трогайте его...

- Заткнись, - резко сказал Харди, - тебя не спрашивают.

Хауэр улыбнулся и посмотрел на меня с состраданием.

- Итак, послушайте внимательно, - продолжал Конрад, бросив остатки сигары в костер. - вам необходимо сделать две вещи, отдайте то, что должны отдать тем, кто этого ждет, и найдите убийцу, он приведет вас в Пылающую комнату.

- Вы не нашли его, - возразил Крис, - почему мы сможем это сделать?

- Вы сможете, - подтвердил Конрад.

- У нас есть выбор? - спросил я, уже заставив себя успокоиться.

- Нет, - ответили они вместе.

- А самоубийство?

Конрад усмехнулся и ответил:

- Собираетесь резать вены, как римские патриции, или пойдете более проверенным путем?

Он издевался надо мной, потому что прекрасно знал, что я не оставлю Харди, а он не станет отказываться. И тогда я задал им вопрос мучивший меня еще до разговора с Клеманом и вновь и вновь возникавший в моей голове:

- Что бывает с проводником после инициации?

Конрад рассмеялся открыто и весело и воскликнул:

- Гор, объясни ему, что с ними бывает?

Хауэр встал и подошел ко мне, положил руку мне на плечо.

- С ними все в порядке, Стэн, даже более чем. Вам пора, займитесь делами. Времени осталось мало.

Крис поднялся, и я поднялся вслед за ним. Он быстро дошел до выхода и вынырнул наружу. Я оглянулся назад. Хауэр смотрел мне в спину и внезапно отвернулся, что-то тихо сказав Конраду:

- Не забудьте про долги, - крикнул он мне.

Мы молча вернулись в отель. Поднялись в номер и, что было в высшей степени странно, не сговариваясь легли на постель и тут же заснули мертвым сном. Три последующих дня мы оба прожили так, словно ничего не случилось, Айрон приезжал за нами в отель, вез нас в город, мы ходили по клубам, ужинали в ресторанах, потом ехали назад, занимались любовью с неистовством все большим и большим, так, что ночь проходила раньше, чем мы успевали насытиться друг другом. Наконец наступил день отъезда, Харди позвонил Джиму, попросил, чтобы он встретил нас. Айрон приехал за нами, погрузил наш багаж, и Клеман вместе с Питером вышли проводить нас. Крис пожал ему руку, Питер церемонно раскланялся. Я стоял в стороне, пока хозяин отеля сам не обратился ко мне:

- Я хочу пожелать вам удачи, господин Марлоу, от всего сердца.

- Спасибо, - вяло отозвался я, - спасибо за ваш рассказ, господин Клеман.

Мы сели в машину и в розоватом свете морозного утра покатили по направлению к городу. Крис положил мне голову на плечо и заснул. А я смотрел на горы, мерцавшие в лучах солнца и повторял про себя только одну фразу: "Вперед, ублюдки, или вы хотите жить вечно?!"

2 января 2002

Я просил Харди отменить репетицию, к чему репетировать, если никому больше это не нужно, но он возразил мне:

- Никто не знает и не должен знать об этом, кроме нас.

Может быть, он и прав, только что это меняет. Джимми, встретивший нас в аэропорту, так вглядывался в наши лица и так усиленно допытывался, что это с нами, что я не сомневаюсь в его способностях и так понять, что происходит что-то не совсем обычное. В конце концом это время можно было бы провести вместе, да и что там репетировать, все уже спето, последний концерт состоялся. Остались только долги. Иногда меня берет зло на Криса, я не понимаю его, он впал в какой-то совершенно несвойственный ему порок, стремление сохранять хорошую мину при плохой игре. А игра действительно скверная и никто не знает, чем она кончится.

13 марта 2002

Позвонил Марте и попросил ее приехать немедленно. Через полчаса она уже сидела напротив меня в кресле и, с удивлением глядя на меня, выслушивала мою просьбу:

- Я хочу, чтобы вы нашли безупречное заведение, пансион, куда можно поместить ребенка, девочку семи лет, вместе с собакой, другие условия меня не устраивают. Это должен быть частный пансион самого высокого уровня, проверьте все качество образования, условия содержания, контингент, все очень тщательно.

Марта смотрела на меня с плохо скрытым интересом, мы редко встречались с ней и еще реже разговаривали, и я всегда полагал, что она скорее старается не замечать меня, чем испытывает ко мне хоть какую-то симпатию, но в этот момент я понял, что это не так.

- Могу ли я задавать вопрос, Стэн, - вдруг заговорила она, опустив глаза.

- Конечно.

- Может быть это не совсем корректно, - она снова посмотрела мне прямо в глаза, - но почему вы хотите отказаться от нее, от вашей дочери?

Я не мог не улыбнуться.

- Это не мой ребенок, - пояснил я, - я взял на себя обязательство позаботиться о ней.

- Извините, - Марта страшно смутилась и заторопилась уходить, чтобы немедленно приступить к выполнению порученного.

После ее ухода я позвонил Микки и велел ему приготовиться к юридической процедуре устройства в пансион ребенка, чей отец умер, а мать пропала бесследно.

Вчера я приехал в студию, я не мог не видеть Криса больше часа, они репетировали, Джим пытался сочинить слова для композиции, расплывчатой и неубедительной настолько, что по лицу Харди было видно, что он сам не верит в то, что делает. Мне было больно смотреть на то, как он насилует свой дивный голос, пытаясь сымитировать подобие творческого процесса, который на самом деле был просто неуместен. Внезапно раздался звонок. Звонил его телефон, он нервно сжал трубку и рявкнул:

- Чего еще? Что? Какая Аманда? Иди ты к черту.

Он нажал на кнопку и швырнул телефон на диван. Но звонок раздался опять. Я взял телефон и успел только подать голос, Крис соскочил со сцены и вдруг, подбежав ко мне, вырвал у меня телефон из рук, и агрессивно и, не смущаясь, присутствием ребят закричал:

- Хватит с тебя баб, мне они осточертели, не смей с ней разговаривать, с этой блядью.

Я схватил его за руку и вырвал телефон. Крис смотрел на меня так, что я понял, что кто-то из нас сейчас ударит другого. Арчи как-то по-детски схватился руками за голову, Джим замер, раскрыв рот, Пэт сидел, с рассеянно веселым видом помахивая палочками. Но вместо этого, я вдруг осознал, что наилучшим выходом будет просто уйти немедленно за дверь, так я и сделал. Я выскочил в коридор и быстро пошел в туалет, заперся и снова попросил откликнуться несчастного абонента. Продолжалась пауза, затем я услышал хриплый женский голос:

- Я хочу Марлоу, Стэнфорда Марлоу.

- Я вас слушаю.

- Это Аманда, вы к нам приходили, помните девчонку Джози, с собакой, вы мне сказали, что я могу вам ее отдать, если деньги нужны будут.

- Да, я все помню.

- Так я хочу девчонку в приют отдать, я замуж выхожу, а Обри не хочет ее видеть.

- Я понял. Ждите, я сейчас приеду.

Я вышел из туалета, с Крисом объясняться я не стал, спустился вниз, сел в машину и велел Бобби везти меня немедленно. Я без труда отыскал дом, около которого мы познакомились с Джози, быстро поднялся по лестнице и постучал. Аманда открыла и впустила меня. Мы прошли в комнату. Она на сей раз выглядела приличнее, чем в предыдущий. Но по ее отекшему лицу было ясно, что она пьет и пьет постоянно.

- Ну как, девчонку возьмете? - спросила она, прикладываясь к бутылке, стоявшей на столе.

- Возьму, - ответил я коротко, - но мне необходимы все документы, ваше опекунство, свидетельство о том, что вы ее удочерили, все, что есть.

- У меня нет ничего, - сказала она, - нету. Как брат помер так она и осталась, я вроде ее тетка, никто и не спрашивал.

- В таком случае вам придется поехать со мной, все будет сделано в присутствии адвоката.

- Это еще зачем, берите так, только деньги давайте.

Я подошел к ней вплотную, взял ее за локоть и стиснул его с такой яростью, что она закричала.

- Вы поедете со мной, как я вам говорю, иначе вы не получите ничего, и отправитесь за решетку.

- Ну, ладно, поедем, - она уступила с неохотой, но деньги ей заработать, видимо, очень хотелось. - Сейчас что ли?

- Нет, но я сейчас же заберу девочку.

- А деньги?

- Сколько вы хотите?

- Пять тысяч, - уверенно ответила она.

- Вы получите в два раза больше, если заткнетесь и будете делать то, что вам говорят. Я хочу ее увидеть.

- Да, там она в соседней комнате, - она открыла дверь и крикнула:

- Джо, поди сюда.

У меня пот выступил на висках от напряжения и нестерпимого желания плюнуть в лицо Аманде. Но вбежала Джози, и я словно забыл обо всем, она кинулась ко мне, я подхватил ее на руки и поцеловал. На ней была синяя кофта и юбка, спадавшая с ее худенького тела, она прижалась ко мне, и меня поразило насколько серьезным и полным тайного смысла был ее голос, когда она прошептала мне:

- Я тебя ждала, я знала ты придешь. Мне сказал Чани.

- С ним все хорошо, - ответил я ей, - ты его увидишь, я заберу тебя с собой.

- А деньги? - раздался вопрос Аманды.

Я опустил девочку на пол и выписал ей чек на пять тысяч.

- Я позвоню вам, скажите телефон.

Она продиктовала номер.

Я снова взял Джози на руки и вышел с ней из квартиры, спустился по лестнице, по дороге она спрашивала про собаку и рассказывала мне, как болела и лежала в больнице и как не хотела возвращаться домой.

Квартира Харди произвела на Джози неотразимое впечатление, она бегала по всем комнатам и спрашивала, что это такое и что с этим делают, мне доставляло огромное удовольствие позволять ей нажимать все кнопки, развлекать ее меняющим цвет освещением, кормить конфетами и учить играть в нарды, завалявшиеся случайно на полке. Но самой ее большой радостью была встреча с Чани, которого привел с прогулки Айрон. Ей ни за что не хотелось расставаться с ним, но я пообещал ей, что в скором времени они будут вместе и уже никто их не разлучит.

Затем я позвонил Марте и попросил ее взять на два дня девочку к себе, она приехала и почему-то сразу же приняла ее с такой любовью, что весь мой страх прошел. Марта любит детей, она бы с радостью стала ее приемной матерью, но я этого не хочу. Мне необходима гарантия, что с ней будет все в порядке и никто никогда не упрекнет ее в том, что она чужая и принята в чужую семью. Не знаю, почему она решила, что это моя дочь, и не спросила сразу. Но мне почему-то приятно было ее заблуждение. Возможно, действительно, повернись моя жизнь иначе, я женился бы и любил свою жену и детей больше всего на свете, но Бог жесток и его милосердие так же мучительно, как и его справедливость.

Крис вернулся и извинился за свой выпад в студии. Он искренне сожалел о том, что сорвался. Я заверил его, что все простил и рассказал о Джози. Он с готовностью предложил свою помощь. Я сказал ему, что лучше бы ему поехать вместе с нами, как только выясниться, какое заведение наиболее подходящее, поскольку нужно будет подписать бумаги с гарантией ежегодной оплаты содержания. Договориться о том, что Микки будет делать это исправно. Крис на все был согласен.

Вечером позвонила Марта и сказала, что пансион обнаружен. Это закрытое заведение, где содержится всего тридцать детей, пятнадцать девочек и пятнадцать мальчиков, больше мест нет, но сейчас еще можно успеть. Пансион частный с прекрасными условиями, с образованием, обеспечивающим возможность поступления в Университет по любой специальности, в зависимости от выбора самого учащегося. Там в основном воспитываются дети весьма состоятельных родителей по тем или иным причинам не имеющим возможности заниматься собственным ребенком. С собакой все обстояло просто, ребенку разрешалось даже держать ее в комнате, а ухаживать за ней входило в обязанность горничной. Это был идеальный вариант.

16 января 2002

Хозяйка пансиона госпожа Серрей, оказалась очень умной, замечательной женщиной. Я доверил бы ей Джози без всякого опасения за ее будущее. Пансион находится в отличном месте, далеко от города, прекрасные условия, нам кратко объяснили систему обучения и распорядок дня, провели нас по всем помещениям, Крис задавал бесчисленное количество вопросов и остался удовлетворен в конце концов. За то время, что он держал на коленях Джози в машине, он так с ней подружился, что сказал мне, что сожалеет, что невозможно оставить ее у себя. Микки ехал в машине с Амандой, наряженной в кричащий лиловый костюм и уже с обручальным кольцом на пальце, ей не терпелось поскорее отделаться от этой процедуры и получить свою долю. Все бумаги были подписаны, оплата, очень высокая, но зато гарантирующая все привилегии отличного образования и социального статуса. Деньги будут автоматически переводиться со счета Харди раз в год. После выхода из пансиона, Джози становилась наследницей специально оговоренной части его состояния. Пришло время прощаться, и я поднял ее на руки, Чани бродил вокруг нас, чувствуя, как это всегда чувствуют животные, что происходит что-то мучительное и печальное.

- Ты будешь ко мне приходить? - спросила она меня, ее пронзительные карие глаза уставились на меня со всей детской беспощадностью. Я знал, что она поймет, если я солгу.

- Если буду жив, Джози, - ответил я.

- Ты что, умрешь, как папа?

- Не знаю, я бы не хотел, чтобы это случилось.

- Не умрешь, - вдруг твердо возразила она и обхватила руками мою шею, - Никогда.

- Ты так думаешь? - ее слова несмотря на всю их бессмысленность, внушали мне некоторую надежду.

Я поставил ее на ноги, и она подошла к Крису. Он протянул ей обе руки, она схватилась за них, и он начал кружить ее с таким азартом, что я смеялся, глядя на них, как безумный. Джози кричала от радости. Наконец он остановился и, продолжая держать ее за руки, сказал:

- Ты должна быть очень, очень хорошей девочкой. Обещаешь?

- Да, - не задумываясь ответила она.

- Вот и прекрасно.

Подошла госпожа Серрей и сказала, что скоро обед и она хотела бы познакомить Джози с ее четырьмя подругами, с которыми ей придется заниматься вместе. Мы простились с ними и вышли на улицу. Чани побежал вслед за нами. Он явно не хотел нас отпускать.

Внезапно Крис обернулся к собаке и сказал:

- Вернись.

Чани опустился на передние лапы, и заскулил, но затем повернул назад и побрел к дому.

Мы сели в машину, Микки уже уехал вместе с Амандой, не сладко ему пришлось.

- Это конец, Тэн, - сказал Харди наклонившись ко мне, так словно собирался поцеловать, - от нас пахнет смертью.

- Нет, - возразил я, - мы должны найти убийцу и как можно скорее.

18 января 2002

Получил письмо из пансиона. Джози чувствует себя прекрасно, со всеми подружилась, оказалась очень способной, и, что самое странное, у нее хороший голос. Я попросил сообщать мне о ней каждые три дня, пока я жив.

Крис продолжает ездить на репетиции, и это становиться смешно и жалко. Мне жаль его, впрочем, больше всего я боюсь, что он что-то замышляет, скрывая это от меня. Но не похоже. Я перевел на имя сестры весь свой гонорар за тексты "Пылающей комнаты". Спросил у Криса, что он собирается делать с оставшейся частью денег, и он предложил мне завещать их Виоле. Я согласился. По достижении совершеннолетия.

Я позвонил, договорился встретиться. Впрочем, сразу же передумал и просто попросил Бобби привезти ее ко мне.

Она очень изменилась, вместо девочки-подростка в ее лице появилась какая-то жесткость, напоминающая о много и сильно страдавшей женщине. Резким стал рисунок губ и линия носа, и глаза смотрели с тяжелым упорством, длинные прямые волосы, придавали ее лицу некоторое сходство с женскими образами Моро. Я предложил ей кофе, сигареты, шоколад, но она от всего отказалась.

- Виола, - начал я преодолевая собственное тягостное ощущение, связанное с этим разговором, - я не хочу тебя обманывать. Я думаю, это наша последняя встреча. Вот подарок от Харди, - я положил перед ней запись "Священного ветра". Ты была на концерте?

Она отрицательно покачала головой.

- Я не хочу, чтобы ты так говорил, - вдруг сказала она настолько повелительно, что я с отчетливостью галлюцинации услышал в ее голосе тон ее отца, властный и сдержанный.

- Я говорю это, потому что ты можешь это понять, ты достаточно умна для этого, - я отвечал ей не как ребенку, которого надо щадить и скрывать от него истину. А как человеку, способному вынести всю ее тяжесть.

Виола молчала и наконец взяла сигарету и закурила.

- Почему, Стэн?

- Я не могу объяснить, но я знаю, что это так.

- А Крис?

- Он тоже, мы оба.

- Как же ваш альбом, ты сказал, что он будет сделан обязательно?

- Все, что должно быть сделано, уже сделано. Больше ничего не требуется.

- Можно я пойду с вами? - спросила он с решимостью, от которой мне стало страшно.

- Нет, это невозможно.

- Потому что я - не мужчина, да?

- Нет, потому что ты не должна и не можешь этого сделать.

- А мой отец, он мог, почему?

- Я не знаю ответа на этот вопрос, идут те, кто должен.

- А как узнать об этом?

- Для знания не требуется усилий, оно дается тебе вместе с тем, другим, кто связан с тобой.

- А как найти его?

- Если тебе суждено это сделать, ты его найдешь. Но лучше, чтобы этого не было.

- А ты хочешь этого?

- Я уже не могу выбирать. Но если бы мог, все равно пошел бы тем же путем.

- Почему никто не знает об этом?

- Знают те, кто должен, остальным и так не плохо живется.

- Вы не вернетесь никогда?

- Я не знаю, ничего не знаю.

- Зачем ты попросил меня приехать? - в ее голосе звучала жестокая обида.

- Мне нужно кое-что сообщить тебе. Крис завещает тебе часть своего состояния, это очень большие деньги. По достижении совершеннолетия ты сможешь распоряжаться ими, как захочешь.

- Я не хочу, - возразила она.

- В таком случае ты пожертвуешь их на то, на что сочтешь нужным.

- Ты любишь Криса? - она посмотрела на меня так странно, что я не знал, что подумать.

- Да, я люблю его. - затем я добавил, - твоим адвокатом будет Микки Флан, вот его визитка. Если что-то будет нужно можешь обращаться к нему. Он же будет оформлять твое право вступления в наследство.

Она взяла карточку и сжал ее в руке. Я встал и, подойдя к ней, поцеловал ее.

- Я всегда буду одна, - сказала она, - это из-за отца, это он виноват.

- Твой отец не виноват, он не решал это.

Виола поднялась и попросила меня проводить ее до машины. Я не стал возражать. Мы спустились вниз, и она села в лимузин. Но у меня не хватало духа просто захлопнуть дверь. Я наклонился и сказал ей:

- Я дам тебе знак, если это будет возможно.

Она улыбнулась и кивнула. Я закрыл дверь и пошел прочь, не оборачиваясь. Никогда еще мне не было так больно при расставании, даже потеряв Сью, я страдал меньше, Виола была последней нитью связывавшей меня со всем, что я привык считать ценным и значимым, и теперь уже не оставалось ничего.

22 января 2002

Кажется это последнее, что я успею написать. Мне пришла в голову мысль сжечь дневники, уничтожить все, чтобы никто не знал, что же случилось, но я знаю, что это уже не имеет значения. Это не важно.

Сейчас десять, полчаса назад пришел Айрон. Он был встревожен, но не хотел говорить правду, он не слишком понимает, что происходит, пытается не беспокоить нас понапрасну. И зря. Крис выпил с ним виски, он немного отошел и начал говорить о Даншене, резко и открыто обвиняя его в убийстве, он говорил о том, что я знал всегда, никто, кроме него не мог это сделать. Генри вступил с ним в сделку, они что-то готовили против Криса, деньги на счету Шеффилда были перечислены ему Даншеном, но в какой-то момент сам Генри не понял, что ввязался в игру без правил, и что самого его использовали с одной единственной целью - подставить Харди. Впрочем есть и другой вариант, скорее всего он ближе к истине - Даншен не собирался убивать его, возможно, он действительно рассчитывал только на его деятельную помощь в том, чтобы успешно угробить Криса. Но я появился в самый неподходящий момент, тогда, когда все было продуманно и пришлось менять тактику, просто менять тактику.

Придется ехать немедленно, ехать к Даншену, Айрон говорит, что у него фотографии, снимали скрытой камерой, снимали нас в постели, что за скотство или это не скотство, а что-то еще худшее? Мне уже не терпится узнать, чем все это кончиться, даже ценою собственной жизни, только бы Крис остался цел и невредим.

***

- Мы должны спешить, - глухо сказал Крис, поворачивая к Стэну потемневшее лицо. - Давай, малыш, одевайся быстрее.

- Я не понимаю, - начал было Стэн, он все понимал, понимал, слишком хорошо, что они вышли на финишную прямую, что свернуть уже нельзя, но ему до слез, до крика было жалко своей прежней обычной жизни, с ее радостями и печалью, всех, кого он оставлял на этой стороне, всех, кого терял навсегда, жалко собственной слабой смертной плоти, жалко так, что он инстинктивно сопротивлялся одержимой воле Харди, тащившей его вперед. - Крис, подожди, причем здесь эти фотографии, мы можем разобраться потом, Крис, мы...

- Сейчас! - закричал Крис, - Быстрее, слышишь.

Стэн понял, что сопротивление бессмысленно, он оделся в минуту, и Крис, который уже отпирал дверь, нетерпеливо бросил:

- Возьми крест.

- Какой крест? - не понял Стэн, на самом деле отлично понял, просто пытался тянуть время.

- Эрерры, давай же, шевелись.

Распятие жгло Стэну руку, пока они спускались на лифте, в холле, Крис набрал номер Бобби.

- Где же он, черт, черт, куда он запропастился, - шептал он, прижимая трубку к уху. - Ладно, сам поведу.

От этого Стэну стало еще страшнее, куда делся безотказный Бобби, который казалось, даже ночевал на работе.

Крис сел за руль. Он отлично справлялся с машиной, что очень удивило Стэна, который за год жизни с ним ни разу за рулем его не видел. Час был поздний, и Крис несся по городу нарушая все правила. Через десять минут они затормозили у дома Даншена, и Харди буквально выволок Марлоу из машины.

- Быстрее, Тэн, если мы опоздаем, нам каюк. - сказал он жестко, так что Стэн понял, опасность больше, чем он предполагал.

Они взлетели наверх на лифте, и Крис достал из кармана ключ, который дал ему Айрон. Он действовал быстро, но тихо и тщательно, вскрыв замок, он приложил палец к губам, призывая Стэна к полной тишине и вошел. В прихожей было темно, но из-под двери в кабинет на пол ложились белые блики свете. Рука Харди стиснула руку Стэна, Марлоу слышал в темноте легкое дыхание своего друга. В другой руке он сжимал распятие. Крис осторожно толкнул дверь. Она поддалась с легкостью, испугавшей Стэна, и секунду он почти ничего не видел, так колотилось у него сердце и сбивалось дыхание.

Из комнаты была вынесена вся мебель. На полу лежало огромное белое полотно, посередине стояло что-то вроде маленького алтаря, вырезанного из темно-серого камня и испещренного бесчисленными узорами. В углублении наверху горело ровное белое пламя. Вся комната была залита белым светом, но источника его Стэна не увидел, свет просто был в комнате, он присутствовал в ней, как живое существо. У алтаря стояли трое: Элис, в темном платье, Даншен, и незнакомый Стэну старик, похожий на индейца. На нем был диковинный костюм, расшитый перьями, волосы заплетены в косички. Он нараспев произносил какую-то молитву, и Марлоу увидел, что он держит в руках пачку их фотографий, выглядевшую дико рядом с той древней силой, которая исходила от индейца.

Их не увидели. Индеец взял первый снимок за угол и, словно преодолевая сопротивление воздуха, буквально потащил его к огню. Внезапно со своего странного наречия он перешел на английский, и Стэна замутило от его голоса и от мысли, что сейчас простой кусок глянцевой бумаги попадет в бесшумное белое пламя, способное уничтожить все.

- Я, Кецалькоатль, Пернатый Змей, - низким до дурноты голосом проговорил индеец, но продолжить не успел. Марлоу услышал такой же низкий, но удивительно ясный голос Криса.

- Ты ошибаешься, старик. Пернатый Змей - я. Теперь я точно это знаю.

Стэну показалось, что Крис просто взмахнул рукой, словно стряхивая с нее капли воды. Или бросая что-то или метая нож. Но старик индеец замер на секунду и внезапно его объяло алое пламя. Он загорелся сразу, как облитый бензином кукурузный початок, горела одежда, волосы, кожа, он не кричал, Стэн с содроганием подумал, что он не может кричать, потому что горит и изнутри. Элис и Даншен отшатнулись от него, женщина побелела, она сделала какой-то бессмысленный шаг в направлении того живого факела, в который превратился индеец, словно ему еще можно было помочь, и неожиданно легко осела на пол, очевидно, потеряв сознание.

Через минуту все было кончено, от колдуна осталась только кучка серого пепла.

- Крис? - прозвучал в наступившей тишине голос журналиста.

- Да. - ответил Харди, он не отпускал руки Стэна. - Я. - Стэн увидел, что в правой руке он держит пистолет, твердо нацеленный Даншену в лоб. - Тим, ты убил Шеффилда?

- Я. - ответил Даншен почти с ленцой, он уже здорово держал себя руках. - Жалко полицейские оказались не такими тупыми, как я рассчитывал. Я бы на их месте тут же клюнул на браслет.

- Зачем ты это сделал, Тим? - Стэн вздрогнул от тона, которым был задан этот вопрос. Крис все знал, он понимал, что Даншен не тот, за кого себя выдает и скорее всего вообще не человек, что с самого начала у него была только одна цель: уничтожить Кецаля, пока он не осознал своей силы, но Крису все еще было больно от того, что тот, кого он считал своим другом, оказался его врагом.

- Что бы ты умер, - быстро ответил Даншен. - Ах, Крис, почему ты не умер тогда в ванной, почему не умер твой дружок, все было бы куда проще. Крис, послушай старого друга, сделай это сам. Сдохни скорее, и тогда ты избежишь участи, которая хуже смерти. Я все равно доведу дело до конца. Так что лучше умри сам. Может мне повезет, и ты умрешь навсегда.

Даншен пошел прямо на Криса, продолжавшего держать пистолет.

- Я убью тебя. - хрипло сказал Крис.

- Разумеется, - нежно согласился Даншен, - но я воскресну раньше, чем ты снова сядешь за руль.

Он шел прямо на них и улыбался. Стэн услышал, как упал на пол пистолет, когда Даншен был уже совсем рядом, и тут Крис выпустил руку Марлоу и схватил журналиста за горло и прижал его к дверному косяку.

- Может ты и воскреснешь, если я застрелю тебя, - сказал он, глядя в серые глаза Даншена. - Но я ведь могу и не стрелять. Я могу тебя сжечь. И тогда ты умрешь навсегда.

- Ты не можешь, - придушено крикнул Даншен, - ты только что это сделал, у тебя не хватит сил.

- Хватит, - рассмеялся Крис. - еще как хватит, Стэн, иди сюда.

Стэн подошел и, повинуясь странному импульсу, коснулся предплечья Криса, между ними проскочила алая искра.

- Вот видишь. Вдвоем мы можем все. Так что извини, если ты не сделаешь то, что я скажу, то быть тебе горсткой пепла, дорогой. Я - Пернатый Змей, - из голоса Криса внезапно исчезла вся злая ирония, в нем звучала глубокая уверенность. - и я сожру твою душу.

Даншен стал серым. Глаза его метались, словно он надеялся, что из воздуха появиться помощь.

- Что ты хочешь?

- Отведи нас туда, где мы должны быть.

Машину вел Даншен. Крис и Стэн сидели на заднем сидении, их пальцы были так плотно сплетены, что Стэну казалось - они никогда не разомкнут это пожатие.

- Что я должен делать? - спросил Стэн Харди на ухо.

- Быть со мной. И ты должен найти вход. Он знает только приблизительно.

- Откуда ты это все знаешь? - спросил Стэн.

- Не знаю, - мрачно откликнулся Крис. - Знаю и все.

И тут же спросил у Даншена:

- Зачем вам понадобились снимки?

- Повернуть процесс Посвящения вспять. - глухо ответил Даншен, - Хорхе умел это делать, но для этого ему нужно было видеть. Это был наш последний шанс, вы слишком далеко зашли.

- А почему не раньше? - продолжал допрос Крис, - они были сделаны в октябре, теперь январь. С Хорхе ты встречался в ноябре. Почему не тогда?

- Я мог это сделать, только когда вы будете совсем близко. Только после встречи с вашими кураторами. Я говорил этому старому дураку, что надо делать это вчера. - в голосе журналиста прозвучало отчаяние, - но он упрямился, не та фаза луны, видите ли. Поделом ему, идиоту.

Светящиеся цифры на табло показывали почти полночь, когда они подъехали к замку Ангелов.

- Здесь. - сказал Даншен, тормозя машину.

- Я так и знал, - пробормотал Харди торжествующе, Стэн смолчал, он тоже так и знал. В Замок они вошли втроем, Даншен шел впереди. Он довел их до бассейна и с подозрением глядя на черную воду, кивнул:

- Сюда.

Стэна передернуло. Он и представить себе не мог, что сюда как-то можно влезть. Стоял жуткий холод, хотя вода почему-то не замерзала, и сама ее черная поверхность вызывала только одну мысль - под ней должно было что-то таиться, как же иначе, острые осколки на дне, камни, об которые можно размозжить подошвы, животные, живущие в этом адском холоде и постоянно голодные, туда нельзя было прыгать. Крис не думал ни секунды. Он просто спрыгнул с бортика вниз. Стэн почему-то мельком подумал, как странно, я вел его всю дорогу, а теперь он действует сам, и я могу ничего не делать, он смотрел, как Крис погрузился по грудь.

- Как спустить воду? - крикнул он Даншену.

- Слева, на углу рычаг, - равнодушно откликнулся тот. Крис двинулся влево, лицо его не выражало ни страха, ни какого-либо другого дискомфорта, от холода или чего бы то ни было. Он нашарил что-то под водой и с усилием дернул, в недрах замка что-то стронулось и раздался шипящий шум. Стэн заворожено наблюдал за ним, и вдруг твердая, как железо, рука сжала ему горло.

- Я задушу его! - крикнул Даншен, - я задушу его, если ты меня не отпустишь! - Крис распрямился. На его лице была даже не ярость. Так действительно мог бы смотреть демон. Наверное, так смотрел Аполлон на оскорбившую его мать Ниобу, вкладывая первую стрелу в лук. Стэн увидел пламя перед своими глазами, горела рука, сжимавшая его шею, "Я сейчас сгорю", подумал Стэн, не закрывая глаза, он готов был умереть, но с одним условием, перед смертью он хотел видеть лицо Харди, в конце концов он все же его убил не, так ли? Но ничего не последовало, пламя только ласково лизнуло щеку Стэна, согрев ее, словно поцелуй. Они стояли рядом, охваченные огнем, и Даншен умирал, крича от боли, а Стэн стоял в коконе пламени своего Кецаля и не ощущал ничего, кроме тепла. Крис выскочил из бассейна и бросился к Стэну, обнял его и прижал к себе. Пламя коснулась и его, так же не причинив вреда, и через минуту исчезло.

- Ты в порядке, малыш? - шепнул Крис, целуя его.

- Да, все хорошо. Идем?

- Идем.

Они опять спустились в бассейн вода ушла, и дно, вопреки ожиданиям Стэна было белым и чистым. Посредине был выложен красной плиткой квадрат. Стэн, не задумываясь ни на минуту, присел перед ним на корточки и положил ладонь на выщербленную плитку в углу. Нажал. Плита пошла вниз. Перед ними открылся проем с винтовой лестницей, железной, с дырчатыми ступенями. Крис оглянулся, словно пытаясь запомнить все, что окружало его, и стал спускаться первым.

Марлоу вел Криса по переходам, не чувствуя ни малейшей неловкости или сомнений, как будто план этих лабиринтов был у него в голове. Было темно, но не кромешная тьма, они видели все в каком-то мерцающем красноватом свете, иногда под ногами хлюпала вода. Наконец впереди стало становиться все светлей, алые отблески падали на камни под ногами, и Стэн и Крис вступили в теплый красный свет, освещавший подземный зал. Зал не был большим, но стены терялись в алом свете, потолок уходил в никуда. Посреди была установлена плита, чуть позади нее они увидели бассейн, точно такой же как в холле замка, только в нем была не черная вода, а пламя, языки которого лизали бортики купели. По обе стороны от плиты стояли двое. На них были длинные белые одеяния, напомнившие Марлоу тоги, по нижнему краю каждой шла такая же пурпурная полоса, которую дозволялось носить только сенаторам. Они уже встречались с ними обоими, во сне, в Швейцарских Альпах, на допросах в полицейском управлении.

- Приветствую вас, - звучно сказал Конрад. - ваш путь почти окончен. Что вы принесли с собой с той стороны мира?

Стэн шагнул вперед и на раскрытой ладони подал ему крест Диего Эрерры. Хауэр шагнул ему навстречу и взял распятие.

- Начинается последнее испытание. - просто, почти буднично проговорил Мел Конрад, И жестом указал им на плиту посреди зала. Они разделись, Стэн при этом чувствовал почти облегчение, так стала тяготить его одежда. Крис, чертыхаясь, никак не мог справиться с промокшими джинсами, и Марлоу помог ему. Вдвоем они подошли к плите и сели на край. Хауэр, все время молчавший, подошел к ним. В руках у него была плоская серебряная чаша, покрытая тончайшей резьбой. Вглядевшись, Стэн увидел, что она изображает эротические сцены, выполненные с такими подробностями и представлявшие собой такой откровенный разнузданный разврат, что он даже вглядываться перестал. В чаше было темное питье со странным сладким запахом, запахом всех плодов, которые росли когда либо на деревьях благословенного Эдема. Сперва к чаше приложился Крис. Он выпил половину в два глотка и удивленно и весело посмотрел на Марлоу. Стэн принял чашу и прижался губами влажному следу от губ Криса. Питье было сладким, и при этом отдавало какой-то пряной горчинкой, Стэн никогда не пробовал ничего подобного, словно в него вливалась вся свежесть созревающих плодов и чистых горных ручьев, бегущих к изножью. Когда он допил до конца, то взглянул на Харди. Глаза у Криса горели, его рука легла Марлоу на бедро, и Стэн ощутил такое сильное возбуждение, что забыл о том, что они не одни, что все это происходит в подвалах Замка Ангелов, рядом с бассейном из которого рвется пламя, что, возможно, жить осталось всего несколько минут. Крис положил ему руку на затылок и притянул к себе, краем глаза, пока еще губы Харди не прильнули к его губам, он увидел, что Хауэр достал из складок своего одеяния нож, блеснувший кровавым отблеском, но ему и это было безразлично, потому что он не ощущал ничего, кроме жара тела своего любовника и собственного вставшего члена, который пульсировал от напряжения.

- Ты первый, - задыхаясь прошептал Крис, оторвавшись от его рта. Стэн молча уложил его на каменную плиту, вполоборота к себе, так же, как в их первую ночь. Крис взял его руку и принялся целовать ладонь Марлоу. И в тот момент, когда он вошел в застонавшего Харди, так глубоко, как никогда, его тело пронзило первое белое лезвие боли. И в ту же секунду Хауэр наклонился над Крисом и коснулся ножом его груди. Стэн закрыл глаза, чтобы не видеть, как брызги крови пятнают белую одежду Хауэра. Он не знал, что Конрад делает с его спиной, но он чувствовал быстрые холодные прикосновения ножа, рассекавшего кожу. В них было что-то сходное с ритмом его собственных быстрых и резких движений в теле Харди, от которых тот стонал, кусая пальцы Стэна. Все произошло одновременно: их обоюдный оргазм, от которого Стэн чуть не потерял сознание, таким яростным было наслаждение и последнее прикосновение ножа к его спине. Он отодвинулся от Криса, чувствуя, что возбуждение не прошло, напротив, оно стало глубже и сильней, в нем появился терпкий привкус боли. Харди обернулся к нему, по груди у него текла кровь, но Стэн разобрал в мешанине линий все тот же узор, изображавший Кецалькоатля.

Крис молча потянул его к себе и они снова улеглись, прижавшись друг к другу. Стэн спиной чувствовал горячие струйки крови, бегущие по его спине и по груди Харди, Крис вошел в него медленно, придерживая его за бедра, так, как ему всегда нравилось, чтобы Стэн не мог податься вперед, ускользнуть от него. И снова боль и наслаждение слились воедино, образуя некий кошмарный коктейль, от которого Стэну хотелось кричать, и он кричал, пока Крис резко двигался в нем, а нож Конрада рассекал его грудь. На этот раз ему показалось, что он действительно теряет сознание, он не заметил, как его перевернули, как смыли с тела кровь и стали втирать в раны синеватую жидкость с запахом трав, как тоже самое проделывали с бесчувственным телом Харди. Стэн грезил, он не ощущал ни боли, ни тяжести, ничего, только горячие пальцы Криса по-прежнему лежали в его ладони.

Он видел ту странную схему, которую когда-то рисовал по просьбе Генри, но теперь все ожило, линии двигались, и он понимал, что все связанно, все сплетается в узел, который нельзя разрубить, их жизни, жизни тех, кто их окружал. В сплетении перед ним возникали лица, сестра, Виола, Джимми, потом он увидел лицо Бобби, странно молодое и его глаза, горевшие сумрачным счастливым огнем...

Он видел себя и Криса на корабле и далекую землю впереди, на груди Криса, на черном бархате камзола блистал крест Диего Эрреры, еще без основы, он видел каждую линию...

А потом огонь, огонь и еще раз огонь, и рвущаяся навстречу земля и ликование смерти...

...Он видел самолет, разбившийся посреди джунглей, мертвых пассажиров, и единственного выжившего, двухлетнего ребенка, который определенно был Кецалем, маленьким Змеем с азиатскими точеными чертами лица. Диковинные твари, те, которых не видел ни один человек, ползали по обломкам, мальчик в изодранной одежде ловил их ладошками и ел, и в его черных, как смола, глазах блистало страшное удовольствие, как будто это первое испытание огнем было именно тем, на что он рассчитывал.

Все исчезло внезапно, и Стэн Марлоу открыл глаза в уже изменившемся мире. Рядом лежал Харди, бледный, как тогда, во сне. Стэн ожидал, что их тела будут так изранены, что они не смогут пошевелиться, но он увидел, что все исчезло, только под левым соском Харди осталась алая татуировка, последний Пернатый змей, нанесенный на его тело. Крис лежал неподвижно, Стэн нагнулся к нему.

- Он умер? - спросил он тихо у Конрада, стоявшего рядом. Он знал, что если это так, то через секунду нож одного из их кураторов войдет в его сердце, и не испытывал ни малейшего страха.

- Нет, - ответил Конрад, - он сейчас очнется.

Черные длинные ресницы Криса дрогнули. Он открыл глаза и посмотрел на Стэна.

- Доброе утро, малыш, - поговорил он хрипло, как со сна. - Ты, надеюсь, видел тот же сон?

- А то. - ответил Стэн и легко поцеловал его в губы. - Вставай.

Они поднялись. Конрад смотрел на них с улыбкой, Хауэра не было. Перед ними опять оказалась та же чаша, но теперь в ней было прозрачное питье. Стэн отпил первым и понял, что это простая вода, только чистая, как слеза. На плите, небрежно брошенные, лежали две алые хламиды из какого-то материала, напоминавшего шелк, и они их надели. Им помог неизвестно из какого конца зала появившийся Хауэр. Крис задумчиво оглядел Стэна и сказал:

- Знаешь, тебе идет. - Ему тоже шло, даже слишком. Особенно то, как черные прямые пряди падали на пылающую ткань.

- А дальше что? - спросил Стэн у своих кураторов. - Где сама Пылающая комната?

- Все очень просто. - ответил Хауэр - Дверей много, а вход один. Через пламя. - И он указал на бассейн. Крис дико усмехнулся.

- Прямо туда?

- Да, прямо туда, но осталось еще одно. - Конрад остановился перед ними, его красивое лицо было серьезным.

- Ваши имена отныне, Ариэль, - он коснулся рукой лба Стэна, - и Пернатый Змей, - так же прикоснувшись к Крису, - вы сами выбрали их себе и будете их носить как воины Золотого Легиона. Теперь идите и не сомневайтесь ни в чем.

Они снова взялись за руки и пошли к бассейну, Стэн обернулся и спросил:

- А мы вас еще увидим?

- Конечно. - сказал Гор, улыбаясь, - мы вам еще надоесть успеем.

Они подошли к краю огненной купели. На миг Марлоу стало страшно. Он взглянул на Харди. Тот усмехнулся.

- Давай, малыш. Какая разница. Главное не это.

- А что? - спросил Стэн, сжимая его руку.

- Главное, что мы вместе. - и задумавшись на секунду сказал странную фразу. - Ничто никогда не кончается.

И они шагнули в пламя.

Через два месяца в городе прошел концерт памяти Криса Харди и Стэна Марлоу. Он проходил на огромном стадионе. Аншлаг был полный. Съехались все, кто могли. Джейн, Золотой Ангел рок-н-ролла, пела "Священный ветер", по ее лицу, не останавливаясь, лились слезы. Крошка Пэтти дважды вставал и уходил из-за своих барабанов, и все ждали его в полном молчании, пока он рыдал в углу за сценой, сотрясаясь от всхлипов и неловко утирая глаза. Джимми Грэмм не плакал. Он плакал потом, ночью, проснувшись от невыносимого сновидения. К нему пришел Крис. Он стоял у постели, смотрел на него, и в зелено-коричневых глазах Харди было что-то, заставившее Джимми ощутить страшную безумную надежду, что они живы, они вернутся. Крис коснулся его щеки горячими, как огонь, пальцами.

- Мы еще увидимся, Джимми, - сказал он, и гитарист проснулся, лицо его было мокрым от слез. Он пошел на кухню и закурил сигарету, сварил себе кофе и долго смотрел, как над городом разгорается алое пламя рассвета.


Тексты песен, написанные Стэнфордом Марлоу
для альбома Криса Харди
CHAMBRE ARDENTE

1. Одержимость

В этом городе вечное лето
Длится дольше, чем муки в аду,
Ты горишь, но все ближе рассвета
Серый холод. Я скоро уйду.
В этом городе длится похмелье
Дольше чем, созревает зерно,
Ты сгораешь, но смысл терпенья
Только в том, чтобы крепло вино.
Я бессилен постичь откровенье,
Тайну дара как тайну любви,
Мы идем, и пылают ступени
Под ногами, Господь, отвори.

2. Я узнаю твое лицо

Я узнаю твое лицо
И в самой кромешной тьме,
И в едком дыму от взрыва,
И в обезумевшей вдруг толпе,
В ярости и в печали,
В слезах и с улыбкой счастливой,
Я узнаю твое лицо
Среди посетителей модных баров,
В цепи арестантов-смертников,
В отчаянии надежды,
На снимках газет и журналов,
Я тот, кто узнает твое лицо,
Как бы тебе ни пришлось измениться.
Когда будут сорваны маски,
Поверь мне это случится,
Все увидят твое лицо,
Без грима, скрывавшего клеймо,
Которое выжгло время,
Но только я как прежде узнаю его.
Я узнаю твое лицо
По одному лишь мне известной примете
Но давший клятву, будет молчать,
За все оставаясь в ответе.

3. Воздух как пламя

Раскаленная медь этих стен
Рассекает пространство на двое -
По ту сторону всех измен,
Горечь становиться сладостью.
Кровь вскипает и рвется занавес
Торжество предваряет смерть,
Это все что нам с тобой следует
Разделить, свой приняв конец.
Воздух густеет как пламя,
Касаясь любимых губ,
Я мог бы тебя убить,
Но боюсь даже ранить,
Когда полыхает весь мир вокруг.

4. Сердце девственницы

Покажи мне сердце
Незнающее пощады,
И пусть мы с тобою сойдем с ума,
Все ниже и ниже падая,
Мы плавимся как стекло
И мы готовы сгореть дотла.
Я вижу твое отраженье
В каждом, кто одинок,
Покажи мне сердце
Исполненное смиренья,
Таким, как создал его сам Бог.
Я рядом, ты слышишь, я рядом,
Иду за тобою вслед.
Удар за ударом
И шаг за шагом
Вдыхая дым сигарет.
Покажи мне сердце,
Забывшее о пощаде,
Невыносимый ужас огня
Я приношу себя в жертву ради
Того чтоб ты вечно любил меня.

5. Черная магия

Черные воды бассейна,
Неподвижны как мертвая кровь,
Обними меня крепче, кто смеет
Говорить, что чиста любовь,
Ветер воет от боли,
Напоровшись на башен зубцы,
Это все штучки Конрада,
Магия тишины.
Делай что хочешь,
Только дай прикурить,
Ты просто безумный мальчишка,
Не заставляй меня дважды просить.
Все становится здесь таким,
Как мы оба давно мечтали,
Этот замок будет твоим,
Эта крепость из камня и стали.
Агония стрельчатых арок
Затягивает нас ввысь,
Это все штучки Хауэра,
Главное - не оступись.
Лестничные пролеты,
Выносят нас к небесам,
Ты просто ищешь ответа
Который тебе уже дан.
Делай, что хочешь,
За твой откровенный взгляд,
Я стану заложником вечной ночи,
Но только бери, все, что можешь взять.
Это все штучки Конрада,
Хауэра колдовство,
Кто сказал, что любовь как золото,
Любовь само естество.

6. Брось мне вызов

Мы братья по крови,
Наемники и рабы,
Борось мне вызов,
Это входит в твою задачу,
Ряд жестких условий,
Свободный выбор,
И смерть - подарок судьбы.
Брось мне вызов -
Вкус поцелуев
Как тяжкий бред
Преследует нас повсюду,
Я ненавижу
Тьму ночи и солнца свет.
Избавься от наважденья,
Сколько еще ты готов молчать,
Кто есть кто не имеет значенья,
Важно, чем суждено нам стать.

7. Войди в Пылающую Комнату

Сыграем в эту страшную игру,
Игру без правил, целей и законов,
Придвинься ближе к самому костру,
Никто не будет слышать наших стонов,
Когда за кругом круг нас вместе свяжет пламя,
Сыграем в эту странную игру,
Мой друг, найди ошибку в их программе.
В твоих руках ключи от всех замков,
Добро и зло как воск прозрачный тает,
Когда мы входим в мир кошмарных снов,
Мне все равно кто против нас играет,
Огонь не разрушает только тень,
Открой для нас пылающую дверь,
Как для святых откроют двери рая.

8. Звездный путь

Над нами вечернее небо,
Под нами кружит земля,
Тускло мерцает Вега,
Слева от Корабля.
Бары и рестораны,
Пристани и мосты,
Сумрачные танцзалы,
Сцены, парки, дворцы,
Всюду, где мы бываем
И не умеем быть,
Где каждый твой взгляд дороже
Стоит, чем вся моя жизнь.
Всюду, где пожелаешь,
Спутника плоть и кровь
Будет не оставая,
Как смерть принимать любовь.
Сияя, восходит Регул,
Но я вижу только тебя,
Под нами темное небо
Над нами плывет земля.

9. Спящий огонь

Твой голос опьянеет сильнее,
Чем виски и жажда совокупления,
Демон большого огня,
Что за отчаянье нами владеет?
Сожги и душу и тело,
Но сделай это скорее,
Бог изменился, Бог стал иным,
Вспять повернуло ось мирозданья,
Плавится камень и тает как дым,
Время от ярости ожиданья,
Зрачок пульсирует на свету,
Сжимаясь, чтоб вспыхнуть снова,
Отдай две жизни им как одну,
Не будет, ни первого, ни второго.

10. Holocaust

Нам и не снилась такая печаль,
Такие пути страданий,
Перед которыми замолчать,
Требует даже память.
Горечь пепла на их губах
Как вкус мгновенной разлуки,
Их навсегда отнимают у нас,
Стирая их зов в каждом вздохе и звуке.
Спирали галактик свивает скорбь,
И в скорби рождается все, что свято,
Предвечный огонь и последний аккорд,
И счастье любить и его утрата.

Напиток господина Говарда

Иступленные крики охотников,
В ночи ждут тебя, мой зверь,
Оборотень без сводника,
Обречен стать подстилкой для их детей,
Черная шкура без пятен,
Сливается с темнотой
Но в самое сердце ранен,
Тенью следующий за тобой.
Яд в крови набирает силу,
Но все еще зорко видят глаза,
Даже если они затаились,
Тише спящего ветра нельзя
Обмануть разъяренного зверя,
И его молчаливую тень,
Мы успеем вернуться в пещеру,
Раньше, чем здесь наступит день.
Их закон гласит "ни убий",
Но они преступили его,
Куда же смотрит наш господин,
Ценивший верность превыше всего?
Мы випили все до капли,
Но что-то лежит на дне,
Это просто осадок,
Остаток жизни сужденный тебе и мне.

Священный ветер

Тебе нравились мотоциклы,
И широкие ленты ночных шоссе,
Женщины, которых легко уложить в постель,
Зная принцип любой азартной игры,
Море, смывающее пот и грязь
С тела изнывавшего от жары,
Но ты захотел переспать с мальчишкой,
Лишь потому, что не знал, как к нему подойти
Ничего не скрывая и не стыдясь,
И все решили, что это уж слишком,
За исключеньем тебя и меня.
Все было на равных, и будет впередь,
Тебе как прежде нравится мякоть "Ивет",
Странная прихоть, полиции это смешно,
Но надо расследовать дело, ведь
Преступление кем-то совершено,
А рядом с убитым найден его браслет,
И мотивы как будто бы налицо,
За допросом допрос, ситуация все ясней,
Хотя, наверное, он предпочел бы нож,
Тот, которым резал вены себе,
Но их смущает его откровенная ложь.
И мальчишка упрям, ни слова о том, как он,
В перый раз на коленях стоял перед ним,
С нетерпеливо раскрытым ртом,
Конечно, проблема совсем в другом,
Точнее проблемы и вовсе нет,
Хоть море и снится время от времени им двоим
На сцену-то он выходит один,
И, слава Богу, ему еще нравится мякоть "Ивет".


июль - сентябрь 2001
© Артем Литвинов
© Борис Андреев

 

назад