ПЫЛАЮЩАЯ КОМНАТА.



 

6.

Огромный крытый стадион на окраине города был забит до отказа. Концерт еще не начался, пестрая толпа в стоячем партере волновалась, гудела, кто-то уже орал "Свет!" и "Даешь "Ацтеков!". Стэн стоял, прислонившись к стене, закрывавшей проход на сцену. В этом, отрезанном от основной толпы барьером кармане обычно находились журналисты, и Стэн смотрел, как какой-то парень взбирается по лесенке на свою кинокамерную ногу, возвышавшуюся на два метра над всеми. На Марлоу никто не обращал внимания. Рядом околачивался Айрон, один из телохранителей Криса, приставленный к Стэнфорду "на всякий случай". "Мало ли что, - сказал Крис в машине перед концертом, и его зеленые глаза не отрывались от лица Стэна, - сам понимаешь, время сейчас такое. Не спорь". Стэн и не спорил, хотя иногда и чувствовал себя идиотом, какой-то фавориткой французского короля, заработавшей себе титул герцогини в постели. Он-то знал, что это все совсем не так, что все гораздо сложнее, что он не игрушка рок-кумира, но это знали только он и Крис. Ну, может, еще Бобби, как подозревал Стэн. Хотя на данный момент об их связи знали или только догадывались несколько человек, в которых входили музыканты из группы и некоторый обслуживающий персонал. Во всяком случае, здесь им никто не интересовался, очевидно, принимая Стэна за одного из репортеров желтопрессных изданий, неведомо как доставшего аккредитацию и притащившегося сюда в расчете на какой-нибудь скандал.

Свет в зале стал стремительно темнеть. Лампы дневного света гасли, как будто задуваемые ветром, и синий луч пополз по сцене, отыскивая ударную установку. Кто-то еще пробежал к микрофону, протаскивая последний провод, но в недрах толпы уже зарождалось торжествующее гудение, на мгновение заглушенное взрывом дымовых шашек и превратившееся в торжествующий слитный вопль, когда в красном и синем дыму на сцене появились "Ацтеки". Приветственно взмахнув рукой, Пэтти тут же побежал за свои барабаны, гитаристы разошлись в стороны, а Крис встал на краю сцены так, как вставал обычно, заложив большие пальцы рук за ремень своих кожаных штанов, задрав подбородок и глядя на толпу агрессивно, высокомерно и призывно одновременно.

- Ну что, ребята?! - гаркнул он, и его глубокий сильный голос с легкостью перекрыл шум толпы даже без микрофона. - Повеселимся?

Толпа ответила стоном. Стэн со своего места видел кучку каких-то девиц, орущих и прыгающих, по лицу у одной текли слезы, размазывая тушь, она кричала так, что казалось, потеряет сознание от экстаза. Очевидно, вида ее кумира было достаточно, чтобы пережить все спектр доступных ей эротических эмоций. "Тут не поспоришь, - подумал про себя Стэн с улыбкой, - выглядит он неплохо". Стэн перевел глаза на Криса, стоявшего спокойно и пренебрежительно над этим морем людской истерии. Последнее время он забросил свои алые и серебряные костюмы и стал одеваться со сводящей с ума простотой. Сейчас помимо кожаных штанов на нем была разодранная на груди белая майка и тяжелые ботинки. На смуглой гладкой груди болтался серебряный амулет. Длинные черные волосы перехвачены свернутой в жгут банданой. В нем действительно было что-то дикарское, такое, от чего сердце Стэна застучало быстрей. Он еще раз взглянул на бьющих в истерике девушек, и тут злая и совершенно не свойственная ему мысль пронзила юношу, как укус змеи. Он даже задохнулся от этого: "А ведь он мой, девочки. - подумал Стэн, - он мой, как бы вы тут не бесились. И я делаю с ним, что хочу". Он закрыл глаза, выбрасывая это из головы, но тут Крис взял микрофон и первый аккорд гитары Джимми прозвучал над моментально затихшей толпой, как голос органа.

Стэн никогда не говорил об этом Крису, но он безумно любил концерты "Ацтеков". Это была не та музыка, к которой он привык, но ее жесткий завораживающий ритм, внезапно прорывающаяся мелодичность, звучание гитары Грэмма, то чистое, как пение ангелов, то поднимающееся до какого-то дьявольского вопля, нервический ритм барабанов Крошки Пэтти, невидимый, но заключающий все в точную ритмическую канву голос баса Арчи казались ему исполненными удивительной жестокой гармонии, прекрасной в своей угловатости. А вокал Криса был превыше всего. В этом чистом, сильном, с легкой хрипотцой голосе был такой подлинный трагизм, что Стэн иногда не мог сопоставить этот инфернальный звук со своим другом, который никогда не задумывался, что будет в следующую минуту и в чем смысл его существования. Но слушая его, Стэн всегда чувствовал, как мощная, сметающая все на своем пути сила исходит от Харди волнами, словно от эпицентра урагана. Он понимал этих несчастных девчонок. Он их отлично понимал. Сердце его билось в несколько раз быстрее положенного, он прижал к груди кулак и смотрел на Криса, не отрываясь. Сейчас ему казалось, что все его муки и переживания - ничто, когда эта сила входит в него, и заставляет сердце биться в одном ритме с ударными.

Крис спел несколько песен, в том числе и "Змеелова", которого он пел теперь на каждом концерте. Стэн знал, что Харди поет для него, и ему это было приятно. Иногда перед концертом он просил Криса спеть ту или иную песню, и тот всегда исполнял его просьбу. Каждая песня сопровождалась экстатическим ревом, и, когда Крис допел последние слова "Жертвоприношения", какая-то растрепанная девица все-таки выскочила на сцену и кинулась ему на шею. Крис коротким жестом отстранил телохранителей, бросившихся на выручку и, прижав девушку к себе, крепко поцеловал ее в губы. У Стэна сердце застыло в груди от ревности, как глупо бы это ни было, но он тут же рассмеялся, смотря на то, как девчонка уходит со сцены, покорно, как овечка, оглядываясь на Криса почти с ужасом. Внизу ее окружили подружки, со смертной завистью в глазах, они, видно, пытались расспрашивать ее о чем-то, но за гулом восхищенной толпы, они вряд ли слышали сами себя.

"Ну, я тебе устрою", подумал Стэн, он отлично знал, что Крис это проделал исключительно ради поддержания имиджа, но ревность все равно душила его. Однако тут произошло нечто, заставившее Стэна надолго забыть о неизвестной девушке, получившей поцелуй Харди.

Крис поднял руку ладонью вверх, призывая всех к молчанию. Толпа затихла. Всем было известно, что сейчас Крис будет "посвящать песню". Он делал это не очень часто, песни посвящались тоже избранным, например, жене Арчи, матери Криса или, в редких случаях, какому-нибудь коллеге по рокерскому цеху, безвременно скончавшемуся от СПИДа или передозировки. Например, Стэн знал, что одна из ранних песен "Ацтеков" посвящена памяти Фредди Меркьюри. Впрочем, "ацтеки" предпочитали живых, и не было в городе такой девушки, которая не мечтала бы о том, как ее имя произнесет со сцены Крис Харди.

Итак, Крис поднял руку и объявил:

- Сейчас мы сыграем вам новую песню. Она с нашего следующего диска и посвящена... - Крис сделал многозначительную паузу, а когда заговорил снова, Стэну показалось, что он слышит в его голосе звенящую нотку напряжения - моему другу Тэну Марлоу! - ноги у Стэна сделались ватными, он прислонился к стене. Ему казалось, что все смотрят на него, хотя единственный, кто правда глядел в его сторону, был довольно улыбающийся Айрон. Стэна словно кипятком облили, он испытывал дикую злость на Криса за то, что тот вот так, со сцены выкрикнул его имя, сразу обнажив связь между ними и сделав ее достоянием этой толпы, за то, что он произнес эти два слова, которые были запретными для самого Стэна все четыре года. А с другой стороны, он чувствовал себя ужасно, непристойно счастливым, словно это очередное доказательство любви Криса было самым важным, словно он все время боялся, что Крис стыдится этой связи, а теперь понял, что нет, Крис гордится ей.

Харди подождал, пока толпа перестанет изливать свою радость по адресу неизвестного ей Марлоу, и уже тише закончил:

- Песня называется "Табу".

От этого слова Стэну стало еще хуже. Он даже не представлял, что мог написать там Крис. Вдобавок, это была аллюзия на недавно вышедший скандальный фильм, который они с Крисом смотрели вместе, и Харди был просто заворожен историей мальчика-самурая, даже написал потом песню под названием "Демон", которая тоже должна была войти в новый диск. Стэн в ожидании самого ужасного, не отрываясь, смотрел на своего друга, который отошел от края сцены, волоча за собой микрофон, и чуть заметно кивнул Джимми, давай, мол. Джимми кивнул в ответ, прищурился, лицо у него стало такое, как будто он прислушивался к чему-то трудно уловимому, и тронул струны. Гитара издала протяжный, пробивший Стэна до самых костей вопль. И тут вступили барабаны, их безумная дробь нарастала, как грохот мчащейся на берег волны, Крошка приподнялся над своим табуретом, лицо у него сделалось совершенно невменяемое, кончик языка облизывал губы, и Стэн подумал, что наверное так ударник выглядит в момент наивысшего сексуального напряжения. Тут же снова вступила гитара и почти одновременно с ней - Крис.

Стэн стоял, сжав руки так, что на ладонях выступили кровавые лунки от ногтей, вслушиваясь в мятежный голос, который бросал вызов всей этой толпе и говорил, что настоящая любовь запретна, что запрещено все, что действительно необходимо человеку, все, что составляет его душу, потому что именно это невыносимо для окружающих. Он говорил, что ему плевать, он нарушит любые табу и возьмет все, что хочет. Что никто не встанет на его пути. Стэн знал, что собравшиеся в зале болваны понимают эту песню исключительно как протест против социального строя или злых родителей, запрещающих им принимать наркотики или трахаться сколько душе угодно, но он-то знал, о чем это. Это было настолько о нем, не о Крисе, а именно о нем, о его душе, которая должна была прорваться через все хитросплетения собственных запретов, что Стэн просто не мог понять, откуда его легкомысленный Крис столько знает про него. По лицу у него потекли слезы, и, чтобы скрыть, их он отвернулся к стене.

Когда после концерта Стэн вошел в гримерную Криса, тот в одних кожаных штанах стирал с лица пот и пудру, щурясь на свое отражение в зеркале. Мокрая насквозь майка валялась на полу, как-то Крис сказал Стэну, что за каждый концерт теряет до двух килограммов. Больше в гримерной никого не было и Стэн подумал, что его друг наверное всех выставил потому что знал, что Стэн не будет ждать в машине, а зайдет прямо сюда. На звук закрывающейся двери он обернулся, и в беспощадном свете ламп Стэн увидел, что Крис осунулся и под глазами у него тени. Иногда ему хотелось запретить Харди давать эти чертовы концерты, потому что он просто пугался, когда видел сколько энергии отдает Крис.

- Привет, - сказал Крис с той беспомощной радостью, которая озаряла его лицо всякий раз, когда он видел Стэна, - ну как?

- Ты чокнутый. - устало ответил Стэн, валясь в кресло. Там, в зале, Айрон принес ему стул, но он все равно простоял весь концерт. - Боже, что же ты делаешь со мной?

Крис бросил салфетку на столик перед зеркалом и подошел к креслу. Присел перед ним на корточки. Выражение его глаз стало почти испуганным.

- Ты сердишься? - спросил он неуверенно. - Послушай, я все продумал. Мало ли на свете Марлоу, в этом городе никто не знает про эту историю, а полного имени я не назвал. Не бойся, все будет хорошо.

- Я не об этом, - сказал Стэн и, не удержавшись, положил руку на темные волосы Харди. Они были влажными и рассыпались под его ладонью. - ты погубишь себя. Они все, конечно, болваны, но найдется какой-нибудь умник и поймет, что ты вложил в эту песню, он все поймет, и тогда ты можешь перецеловать всех девушек в зале, тебе никто не поверит.

- Поверят. - уверено сказал Крис. - ни одна из этих девчонок не откажется от своего шанса, а для этого я ведь должен быть гетеросексуалом, так?

Стэн засмеялся, продолжая ласкать его волосы. Он не имел никаких сил сердиться, хотя ему и было страшно.

- Боже, какой ты все-таки дурак, - сказал он, услышав в собственном голосе такую нежную нотку, что не удивился, когда у Криса от этого загорелись глаза.

- Так тебе понравилось?

Стэн только кивнул, от воспоминания о песне у него комок подкатил к горлу. Крис взял его руку, лежавшую на подлокотнике, и прижался к ней губами, Стэн судорожно сглотнул. Он не мог перед ним устоять. Эта сумасшедшая страсть пожирала его, как рак. В какую-то минуту он с ужасом подумал, что же будет, если Крис вдруг охладеет к нему, но тут же прогнал эту мысль. Она была из другой оперы. В этом очищенном и раскаленном добела чувстве не было ничего от прихоти или каприза. Оно существовало вокруг Стэна, как воздух, как небо над головой, и от него было нельзя отказаться, как нельзя отказаться от дыхания. Крис поднял голову.

- Иди сюда, - тихо проговорил он, стягивая Стэна за руку на ковер. - ты мне кое-что должен за такую песню.

Стэн подчинился и, когда Крис прижал его к себе, обвил его шею руками. Ему было уже плевать и на то, что кто-то может войти, и на то, что его имя только что прозвучало перед тысячами людей. Он не существовал в реальном мире, он не нуждался в нем, как человек не нуждается в своей детской одежде. И еще он подумал, что такой же чистой и непреклонной, как эта страсть, перед человеком предстает только смерть.

Крис целовал его в губы, постанывая от удовольствия и полузакрыв глаза. Стэн глядел на его длинные черные ресницы, на прядь волос, прилипшую ко лбу, и его, как всякий раз, захлестывало почти невыносимое возбуждение, он всегда поражался, каким чистым и жестоким было это ощущение, словно кто-то наносил ему невыносимо сладкую и болезненную рану. Он на секунду отстранил от себя Криса, тот смотрел на него почти с испугом, Стэн видел, как ему хочется снова поцеловать его, но он готов слушаться, готов сделать все, что захочет его любовник.

- Ты чего? - спросил Крис, задыхаясь.

- Зачем ты целовал эту девчонку? - спросил Стэн, вглядываясь в его глаза с яростью и жестоким удовольствием, - Она понравилась тебе?

Крис засмеялся, он видел, что это не шутка, что Стэн и вправду приревновал, ему нравилась злость мальчишки, это заводило его.

- А что?

- Я убью тебя.

- Убей.

Они смотрели друг другу в глаза, заводясь все сильнее, потом Крис вскочил на ноги и рывком поднял Стэна. Стащил с него майку и так рванул застежку его джинсов, что она протестующе взвизгнула. Стэн стоял, глядя на него, лицо его казалось замершим, полуопущенные ресницы трепетали, дыхание с трудом вырывалось из груди.

- Снимай штаны, - грубо приказал Крис. Стэн покорно выполнил его распоряжение и ждал, что будет дальше. - встань сюда, - Крис кивнул на столик у зеркала, на котором валялась всякая гримерная мелочь, которую Харди тут же смахнул одним движением руки, - Давай.

Стэн подошел к столику и, нагнувшись, оперся об него руками. Он весь дрожал. В зеркало он видел свое лицо с падающими на лоб светлыми волосами. Слыша, как Харди расстегивает "молнию", он покорно ждал, когда любовник оттрахает его и от дикого вожделения у него сердце выскакивало из горла.

- Я тебе сейчас покажу, как меня ревновать, - глухо пообещал ему Харди, - говоришь, ты не мой мальчик, еще как мой.

Стэн почувствовал, как твердый член касается его ягодиц, он нетерпеливо застонал, а Крис, не спеша им овладеть, провел руками по спине любовника:

- Попроси меня. - сказал он, - давай, если хочешь, тебе придется попросить.

- Пожалуйста, Крис! - взмолился Стэн, понимая, что если эта пытка затянется, он просто потеряет сознание от неудовлетворенного желания.

- Что пожалуйста? - Стэн видел в зеркале его лицо, красивое лицо индейского вождя и жестокую ухмылку.

- Трахни меня, - выдавил Стэн, - я не могу, я сделаю все, что ты скажешь...

- Хороший мальчик, - шепнул Крис, и Стэн застонал от облегчения, чувствуя, как он входит в него.

Джимми хотел поделиться с Крисом своими соображениями насчет концерта, особенно, насчет аранжировки новой песни, концертный вариант казался ему более удачным, он шел по коридору, отщелкивая пальцами слышимый только ему ритм. Он был полностью погружен в свои мысли, просто толкнул дверь и вошел, картина представшая его глазам, секунду не доходила до его сознания, потом он закрыл глаза, словно ему обожгло сетчатку.

Крис, стоя у зеркала, трахал этого своего мальчишку, жестко и яростно, его тело блестело от пота, волосы рассыпались по спине закрыв лопатки, Джимми видел, как на его спине перекатывались мускулы, он видел в зеркало лицо Стэнфорда Марлоу, без единой кровинки, с сжатыми губами и совершенно безумными глазами. Джимми был не из стеснительных, он много чего повидал в своей жизни, в том числе и трахающегося Криса Харди. Но эта картина подействовала на него, как удар в лицо. От этих двоих шло такое, что находиться с ними в одной комнате было все равно, что стоять в центре пожара. Джимми ощущал страх, возбуждение и ужас, ему казалось, что пламя, исходящее от них, спалит его дотла.

Очевидно, Крис увидел его испуганное лицо в зеркале.

- Джим, пошел вон! - рявкнул он, не на секунду не прерываясь, - подожди за дверью!

Джимми механически вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Он опустился на пол, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

Крис вышел через десять минут. Лицо у него было утомленное, но довольное.

- Ну чего, - сказал он, - чего ты вперся без стука?

- А ты чего дверь не запираешь? - механически ответил Джимми, поднимаясь.

- Да ладно, - рассмеялся Крис, он выглядел достаточно самодовольным, чтобы можно было предположить, что он не так уж и недоволен появлением Джимми в самый неподходящий момент. - Давай, я тебя с ним познакомлю.

Джимми Грэмм твердо знал, что его приятель - псих. Он знал это с того самого момента, как семь лет назад Крис подошел к нему в клубе и спросил пренебрежительно: "Слушай, зачем ты занимаешься этой байдой?" и с этого самого момента он, несмотря на то, что был очарован этим жестким, не знающим никаких преград человеком до мути в глазах, знал, что от Криса можно ожидать всего чего угодно. Но воспитание, которое нельзя вытравить никакой тусовкой все-таки не давало ему совершить этой бестактности. Однако, как всегда, Крис не дал ему думать. Он просто впихнул его в комнату и сказал:

- Тэн, это Джимми, мой лучший друг, Джим, это Стэн Марлоу.

Когда Крис сказал Стэну, что собирается представить его Джимми Грэмму, Стэн только вздохнул. Это было невероятно, он в жизни никогда не находился в такой нелепой ситуации, знакомиться с человеком, который пять минут назад застал его в таком положении. Но сегодня сопротивляться Крису он не мог. При этом он был твердо уверен, что, если бы Джимми застал его трахающим Криса, все было бы точно так же. Харди, казалось, даже не знал, что такое стеснительность.

Джимми увидел, что приятель его безумного друга тоже изрядно смущен. Ему это придало уверенности, и он шагнул вперед под одобрительным взглядом Криса и протянул Стэнфорду руку.

Тот пожал сильную кисть гитариста хрупкими тонкими пальцами и улыбнулся, чуть потупившись, своей чудной застенчивой улыбкой. Джимми невольно улыбнулся в ответ. Он неплохо разбирался в людях, во всяком случае, старался к ним присматриваться, и его поразило это сочетание явственно просвечивавшего в лице Марлоу тяжелого негативного опыта, страха перед самим собой, перед этим огнем, заключенным в столь хрупкую оболочку, и дивно ясного света, какой-то ангельской чистоты, о которой ее обладатель явно даже не подозревал.

- Очень приятно, - проговорил Стэн мягким мальчишеским голосом, - Мне Крис про вас много рассказывал.

- Представляю себе - хмыкнул Джимми с неохотой выпуская его легкую руку из своей. - Наверное, в основном о том, какой я тупой кретин.

Крис расхохотался. Он повалился в кресло и глядел на них с улыбкой, явно предоставляя право самим разбираться.

- Да нет, - Стэн присел на подлокотник кресла Криса, как будто боялся и старался держаться к Харди поближе. - он хорошо о вас говорил.

- Интересно было послушать, - Джимми тоже сел. - в лицо он в основном ругается. Я от него ни чего, кроме того, что я придурок, давно не слышал.

- Так ты и есть придурок, - комично возмутился Харди, все трое расхохотались и напряжение спало, Джимми и Стэн уже смотрели друг на друга как друзья.

- Вам... - Джимми осекся под бешеным взглядом Криса и продолжил, - тебе понравилась новая песня?

- Да, очень. Ты писал музыку? - Стэн перешел на "ты" с удивившей его самого легкостью.

- Да. Он прибежал в шесть утра с текстом, вытащил меня из постели и стоял у меня над душой, пока я хоть что-то не изобразил.

- Ладно тебе. Ты каждый день до четырех дрыхнешь. Тебе полезно побегать с утра. - фыркнул Крис, его рука лежала на бедре Стэна, судя по всему, ему доставляло острое наслаждение демонстрировать эту связь.

- На себя посмотри, - не остался в долгу Джимми, - ты только жрешь и спишь, не понятно, как ты еще хоть что-то делаешь.

- Ну не только, - поднял брови Крис, криво усмехаясь. Стэн слушал эту дурацкую перебранку, и странное, никогда не испытанное чувство причастности к чужой жизни охватило его. Он чувствовал себя здесь более своим, чем когда-то в колледже или с Томасом, он ощущал себя совершенно на своем месте, здесь никто не посмотрел бы на него как на странного чужака, они сами были странные и каким бы Стэн ни был, он вполне вписывался в ситуацию. Он смотрел на узкое, неправильное с слишком большим носом и темными живыми глазами лицо Джимми и почти кожей ощущал, что он действительно без всяких "Но" нравится этому человеку. Больше всего Стэна, воспитанного в совершенно определенных морально-этических рамках, поражало то, что Джимми, казалось, нисколько не шокировала их связь. В этом было что-то удивительно приятное, демонстрировать ему свою власть над Крисом. Стэн, а он и представить себе не мог, что когда-то сделает это совершенно естественно в присутствии чужого человека, взъерошил Харди волосы и потрепал его за ухо.

- Уймись, - сказал он, - не наезжай, он написал отличную музыку.

- Видал, - подмигнул ему Джимми, - теперь меня есть кому защитить.

Было три часа дня, но они все еще лежали в постели. Одеяло валялось на полу. Рядом стояла недопитая бутылка с вином и тарелка с одиноким персиком и парой рельефных косточек цвета рыжей глины.

Крис лежал на животе и курил, пристально прищурившись на огонек сигареты, давая через раз затянуться Стэну, который лежал рядом на боку, положив ему руку на спину. В шикарной стереосистеме с колонками в пол человеческого роста играли "U-2". Боно пел о любви.

- Тебе не надоело? - кивнул Крис головой в ту сторону, с которой раздавалась музыка.

Стэн молча помотал головой.

- Знаешь, я когда тебя увидел, я думал, что ты только Моцарта какого-нибудь слушаешь.

Стэн неслышно рассмеялся.

- Правда, правда, я знаешь, хотел тебе свой диск прислать, но думал, что и слушать не станешь, скажешь, что это просто шум.

- Ну нет. Я твой диск сам достал. И мне он очень понравился.

- Здорово, а я боялся.

- Да, но Моцарта я и вправду слушал.

- Понятно, - Крис вздохнул, повернулся на спину и зажег новую сигарету. - А я совсем не могу слушать классику.

- Скучно? - осведомился Стэн.

- Нет. Тяжело. Меня, знаешь, Джимми все таскал на концерты, когда мы только встретились. Он мне все говорил, что я должен это слышать, иначе у нас ничего не выйдет. Он меня как-то притащил в Консерваторию, Баха слушать, он мне даже свой костюм одолжил.

Стэн безудержно расхохотался, представив себе Криса в костюме.

- Ну ты чего, я вполне прилично выглядел. - обиделся Крис, - И трезвый бы, как стекло. Я тогда редко был трезвый. Ну вот, ты слушаешь? Пришли мы, все хорошо, сели, слушаем. Вообще, этот Бах бы еще тот тип. У меня было такое ощущение, ну как будто, это Бог с ним разговаривает, понимаешь?

Стэн пристально посмотрел на своего друга, он был уверен, что Крис в своей жизни ни разу не прочитал ничего о Бахе и даже вряд ли знал, когда композитор жил, но он с удивительной точностью повторил слова сказанные о нем одним поэтом, о разговоре Баха с Богом.

- Ну, так вот, - продолжал, глядя в потолок, Крис, - я сидел, сидел, потом чувствую, не могу, как будто у меня этот Бах вместе со своим Богом на голове стоит, вышел, пошел в сортир и, представляешь себе, я блевал так, как будто напился в нуль. Больше я в Консерваторию не хожу.

- Ясно. Эзотерики бы сказали, что у тебя чрезмерная чувствительность к энергетике Плутона.

- Блин, да говори ты по-человечески, я ни хрена не понимаю!

Стэн терпеливо объяснил про эзотериков, энергетику и Плутон. Крис выслушал с интересом. Он недавно, собрав волю в кулак, по настоянию Стэна прочитал "Ангела Западного Окна" и очень этим похвалялся. Сейчас он, когда было время, читал "Записки у изголовья", которые нравились ему чрезвычайно. Стэн хохотал до упаду, когда Крис, покачивая головой, говорил задумчиво "Ну тетка, ну дает, классная тетка, вот бы с ней познакомиться".

- Ну, так тебе нравиться Боно? - спросил Крис, когда Стэн закончил свои объяснения.

- Нравится. - Стэн тоже вытянулся на спине и положил Крису голову на грудь. - мне вообще вся твоя музыка нравиться.

- Да, классная музыка. Я вообще люблю настоящий рок-н-ролл. Старый. Сейчас его уже почти не делают. Я "Led Zeppelin" очень люблю. Знаешь, когда нам с Джимми было по двадцать лет, мы с ним приходили в Замок, ну, куда я тебя водил, помнишь? Он брал гитару, у него тогда была гитара, которую он сам купил, на карманные деньги, еще в школе и прятал от матери, она почему-то считала что на гитаре нельзя играть, это для плебеев, а я тогда не знал, кто такие плебеи, и ужасно злился, я же понимал, что она меня ругает и специально непонятно, чтобы было еще обидней, понимаешь? Ну так вот, мы приходили тогда, он играл "Цеппелинов", а я вставал на этот бортик и пел. Я воображал, что передо мной целая толпа народу, как перед Робертом Плантом. - он покачал головой и улыбнулся. - мы наверное, выглядели ужасными кретинами.

- Не думаю, - медленно произнес Стэн. Когда он представил себе юного Криса, стоящего над огромным городом, который он собирался завоевать, у него сердце стукнуло и в животе сладко заныло. Он повернулся и поцеловал его в грудь. Потом провел пальцами по узкому белому шраму под ребрами Криса.

- Откуда у тебя этот шрам?

- Финкой полоснули, - безмятежно ответил Крис, его руки легли на плечи Стэна и стали их поглаживать, - чуть кишки не выпустили. Иди-ка сюда.

- Поехали в японский ресторан, - предложил Харди, быстро одеваясь. Стэн, вышедший из душа в тяжелом махровом халате, посмотрел на него с подозрением.

- Скорпионов есть?

- Боже, я всегда знал, что все англичане - ненормальные. - простонал Крис, присаживаясь на кресло и задирая колено к подбородку, чтобы застегнуть ботинок. - психи. Никаких скорпионов там тебе не дадут, если ты не захочешь. Ты будешь есть угря. Ты же любишь угря.

- Люблю, - согласился Стэн осторожно, скидывая халат.

- Ну вот. Давай, одевайся, все вы белые вечно чего-то боитесь.

Стэн хмыкнул в ответ на такую расовую дискриминацию и поднял с пола свои джинсы.

Ресторан назывался "Осака" и выглядел таким неприметным, какими выглядят только очень дорогие и шикарные заведения.

- Не волнуйся, мы здесь никого не встретим, - махнул рукой Крис на невысказанный вопрос Стэна, - здесь все строго.

Он вошел в заведение своей стремительной походкой и коротким кивком ответил на приветствие пожилого японца, вышедшего их встретить.

- Как вы поживаете, Крис? - вежливо осведомился японец.

К удивлению Стэна, вместо того, чтобы ответить своим обычным "Нормально, не тяни резину, мне нужен столик". Крис церемонно ответил "Благодарю вас, со мной все в порядке. Как ваше здоровье?". Японец ответил ему такой же церемонной фразой. После чего хозяин, а это был, очевидно, именно он, ничего не спрашивая, повел их вглубь дома.

- Ты хочешь на японскую половину или на европейскую? - тихо спросил Крис, пока они шли.

- Давай на японскую, - усмехнулся Стэн, - пусть уж все будет как положено.

Они вошли в небольшую комнату с низким столиком и уселись на расстеленные на полу маты.

Хозяин предложил им располагаться и удалился. Пока Крис листал толстое меню, невысокий юноша в белом и с вороной челкой, падающей на лоб, принес поднос, уставленный крошечными мисками с разнообразными закусками и палочки, не такие, как Стэн видел в многочисленных китайских, японских, корейских забегаловках - тонкие одноразовые деревяшки, а тяжелые, темно-красные, с причудливой вязью по бокам.

- Ты умеешь ими есть? - спросил Крис, - или попросить тебе вилку.

Но Стэну почему-то показалось унизительным просить столь неуместный предмет в этом тихом зале, за тонкой расписанной всего несколькими мазками ширмой, так что он мотнул головой и мужественно взял в руки палочки. Ни его семья, ни Генри не испытывали никакой склонности к востоку, так что в подобной ситуации он оказался впервые, но, глядя, как Крис ловко орудует своим приспособлением, Стэн довольно легко научился с ним управляться.

Они съели легкий суп, потом Стэну принесли круглую миску с соусом, в котором плавали кусочки угря. Что лежало в тарелке у Криса, он понять не мог, но в дополнение ко всему перед ними поставили деревянный поднос на ножках с тем, что Стэн классифицировал, как суши.

- Сейчас я тебе покажу, как их едят. - назидательно произнес Крис. Он ухватил один кусочек палочками, обмакнул его в темный соус, потом в какую-то массу ярко-зеленого цвета и сказал требовательно:

- Открой рот.

Стэн повиновался, предварительно пообещав себе, что съест любую дрянь, хотя бы для того, чтобы не обидеть Криса, который явно очень трепетно относился к этой разновидности кулинарии.

Прожевав и проглотив предложенное, Стэн был вынужден сознаться, что это вкусно. Крис всматривался в него настороженными глазами, полными детского ожидания. Он глядел на это тонкое лицо, в котором в последние несколько недель сосредоточилась вся его жизнь, и наслаждался тем, что Стэн не просто был рядом, а их жизни как бы сливались в одну. Он испытывал невероятное удовольствие, вводя его в свой мир и проникая в мир Стэна. Это казалось ему слиянием выше сексуального, слиянием, в котором он менялся, как птица Феникс, сгорающая и возрождающаяся снова.

Стэн сосредоточено проглотил деликатес и Крис с радостью увидел, как его друг одобрительно кивнул.

- Еще? - спросил он.

- Валяй, - ответил Стэн.

Когда почти все было съедено и Стэн ощутил себя сытым по горло, ширма отодвинулась и в комнату проскользнула тоненькая девушка, почти девочка в дивной красоты розовом кимоно. У нее было прелестное личико и густые черные волосы. Она поклонилась и щебечущим голоском осведомилась, не угодно ли почтенным гостям чая.

- Неси, - сказал Крис и, взглянув на нее благожелательно, улыбнулся. Взгляд агатовых глаз девушки застыл. С лица сбежала краска. В первую минуту Стэн досадливо подумал, еще одна поклонница, узнала Криса Харди и теперь начнет вешаться на шею, но в следующую минуту все ужасно изменилось. Девушка с всхлипом втянула в себя воздух, и пробормотала что-то по-японски, Стэн не разобрал ни слова, потом он с ужасом, доходящим до дурноты, увидел, как девочка оседает на пол, ее тонкое, неразличимое под розовым шелком тело выгнулось дугой, на губах запузырилась пена, и первая страшная конвульсия сотрясла одержимую. "Эпилептический припадок". - отрешенно подумал Стэн. Они с Крисом кинулись к ней, Крис подхватил бьющееся тело, то ли пытаясь удержать, остановить припадок, то ли намереваясь сделать все, что положено, - вложить что-нибудь в рот, чтобы больная не подавилась собственным языком.

- Беги за хозяином, - крикнул он.

Когда девушку увезли, следующие полчаса они тихо пили чай и ждали известий. Наконец вошел тот самый молодой человек, который их обслуживал.

- Что с ней? - спросил Крис.

- Не беспокойтесь, все в порядке, - ответил тот, - мы очень благодарны вам за участие в моей бедной сестре. Она в больнице. Врач сказал, что завтра утром все пройдет.

- Ну слава Богу, - Крис облегченно вздохнул. - пошли, Тэн.

- Хозяин просит вас принять его извинения, он пришел бы сам, но, к сожалению, уехал в больницу к дочери.

Стэн поднял брови. Оказывается, дети хозяина этого шикарного заведения сами обслуживали клиентов. Внезапно ему пришла в голову одна мысль.

- Скажите, - он замялся, не зная как обратиться к молодому человеку. - А что она сказала, ну перед тем, как ей стало плохо. Вы же слышали, вы были рядом.

Молодой человек явно смутился. Он пошарил по комнате глазами и, наверное, смог бы уклониться от ответа, если бы не Крис. Он быстро подошел к нему почти вплотную и велел:

- Давай, говори, что бы там ни было. Колись

- Извините, сэр, - пролепетал юноша. - моя сестра она, она... - он глядел Крису в глаза, и вдруг Стэну показалось, что его друг как загипнотизировал несчастного японца. - Она сказала, что вы демон, сэр.

Стэн даже испугался, Крис побледнел так, что его смуглая кожа приобрела оттенок сигаретного пепла.

- Я? - пролепетал он, отступая.

- Да сэр, она сказала, что вы один из демонов огня. - и добавил, глядя на Криса широко распахнутыми глазами, - Демон Большого Огня.

- Пошли отсюда, Крис, - резко приказал Стэн, он боялся, что Крис сейчас потеряет сознание, схватил его за руку и крепко сжал. Это пожатие отрезвило Харди.

- Да, пойдем, - сказал он глухо и они направились к выходу.

Ночью Стэн проснулся от того, что Криса рядом не было. Постель была размером с теннисный корт, и Стэн некоторое время шарил по ней в полной темноте, думая, что его приятель, вопреки своей привычке спать, обнявшись, просто во сне уполз на край. Потом он встал, накинул халат и пошел по квартире, всюду включая свет. Харди мог встать в туалет, но это почему-то даже не пришло Стэну в голову, он испугался сразу и бесповоротно.

Крис обнаружился в кухне. Голый по пояс, он сидел в углу на полу, обняв колени, и Стэна поразила какая-то затравленность в его взгляде. Он никогда не видел своего друга таким.

- Что с тобой, Крис? - спросил он, садясь рядом.

Крис только мотнул головой, и уткнулся лбом в колени. Стэн гладил его по волосам, продолжая уговаривать, наконец, Крис поднял на него глаза.

- Я не знаю, Тэн, скажи правду, ведь я не демон?

От безмерной глупости этого вопроса и от облегчения Стэну захотелось смеяться, но он только погладил Криса по щеке.

- Боже, что за глупости. Конечно, нет. Эта девочка просто больна.

- Мне все время снится огонь. - глухо сказал Крис. - как будто я плаваю в нем. А когда она на меня посмотрела, мне стало так страшно, ты даже представить себе не можешь как.

Стэн пристально вглядывался в его искаженное страданием лицо.

- Тебе надо успокоиться. Нам надо уехать дня на три, куда-нибудь за город, - твердо произнес он. - ты просто устал от концертов. Нам надо отдохнуть.

- Хорошо, - кивнул Харди, - как ты захочешь.

Дневник Стэнфорда Марлоу

25 июня 2001

Бобби отвез нас в ресторан J***. Там можно было не опасаться встречи ни с журналистами, ни с поклонниками. Комнаты были рассчитаны на двоих и с наглухо закрывающимися дверями. Мы сидели при свечах, вглядываясь в лица друг друга.

- Как тебе тексты? - спросил я.

Крис держал мою руку в своей, его рука была горячей, мне казалось, что от этого мне делается нестерпимо плохо.

- Все хорошо, - отозвался он, - я в тебе и не сомневался.

Что-то мучило его, и я это видел, как он ни пытался это скрывать. То ли история в японском ресторане не выходила у него из головы, то ли он питал какие-то подозрения на мой счет. За последние три дня он раз двадцать спросил меня, о чем я думаю, и почему не ношу ремень с золотой пряжкой, подаренный им. Я отшучивался, стараясь не вдаваться в объяснения по поводу того, что подобные вещи на мне выглядят неуместными. Я вспомнил концерт. Безумствующую толпу, и нечеловеческое напряжение Харди. Как я не мог ему простить в первые минуты тот случайный поцелуй, и как мне казалось, что он сделал это преднамеренно, зная, что я вижу его и зная, что мне это неприятно, и все же я ошибся. Ничего подобно и в помине не было. Он пел "Табу", огласив мое имя перед толпой не ради того, чтобы продемонстрировать мне свою смелость, он сделал это лишь потому, что я искренне восхищался песней и это посвящение было мне лучшим подарком, который я мог бы получить от него - символом нашего союза и нашей преданности ему. Я пришел к нему после концерта взвинченный и раздираемый самыми противоречивыми желаниями, возмущением, восторгом, любовью, страхом. Я хотел вывести его из себя. Это была игра, но игра опасная, как все те игры в которые пытается играть сам Крис. Нас застал Джимми Грэмм, но я к своему изумлению, понял, что не испытывал никакого стыда перед ним, то ли разнузданность моя перешла все границы, то ли я действительно верил в то, что он не может осудить нас, не знаю. Мы познакомились, он оказался замечательным человеком, открытым и корректным.

Он смотрел на меня своими чудесными глазами, за которые я готов был душу продать, и страдальчески улыбался.

- Тебе плохо со мной в постели? - спросил он наконец, - тебе со мной плохо?

- Мне хорошо, лучшего и пожелать невозможно. Ты же знаешь.

- Тогда отчего ты стал избегать меня?

- Я? - я искренне удивился, - я же все время с тобой, Крис.

- Да, но ты уходишь и сидишь один, я же знаю, что ты не хочешь, чтобы я подходил к тебе, почему?

- Ты ошибаешься, это не имеет отношения к тому, о чем ты спрашиваешь, - возразил я.

- А к чему имеет? - он настаивал на этом разговоре и я не мог отвертеться, как бы мне ни хотелось.

- Я не хочу говорить с тобой об этом, если ты не пообещаешь мне, что примешь все, что я скажу, и не сочтешь это брехней, Крис.

- Я постараюсь, - пообещал он.

- Мне очень важно, чтобы ты, наконец, понял, что я не твой мальчик и понял, что я хочу тебе этим сказать.

Он слушал меня очень внимательно с нечеловеческим напряжением из-за диссонанса, возникшего между нами не так давно, но установившегося прочно.

- Я не хочу, чтобы ты играл с тем, с чем играть не следует. Я имею ввиду пылающую комнату. Я обещал тебе сделать татуировку, я ее сделаю. Но ты не должен думать, что с этим можно играть. Послушай меня очень внимательно и пойми раз и навсегда, я пришел к тебе не потому, что мне нужны были деньги и не потому что ты знаменит и являешься кумиром тысяч и тысяч, и не потому что я хотел избавиться от Генри, и не потому что ты секс-символ. Я пришел к тебе, потому что меня терзает ощущение надвигающегося чудовищного несчастья, я знаю, я чувствую, что тебе угрожает опасность, я сам ничего не могу понять и не знаю, кто и что тебе угрожает, я могу только догадываться. Я люблю тебя не меньше, чем ты меня, но я не могу этим безмятежно наслаждаться.

Крис молча смотрел на меня, и у меня появилось тягостное подозрение, что он вдруг обнаружил, что я сумасшедший и более не будет относиться ко мне серьезно. Но все получилось иначе.

- Я тебе верю, я сам вижу, что все против меня, - он отпил вина и продолжал, - я не могу жить, как раньше и не могу работать, я срываюсь на всех, мне не нравится то, что я делаю, то, что делают ребята, то есть не совсем так, сейчас наоборот все идет слишком хорошо, и это твоя заслуга, ты нам нужен, ты умеешь подбирать слова, Тэн, но все равно что-то пошло не так, после нового года. Я не могу быть таким как раньше, вроде как все по-старому, но все другое. И что это за пылающая комната, черт ее подери, из-за нее все рушится, вся моя жизнь.

- Не из-за нее, а из-за того, что мы о ней ничего не знаем, - пояснил я, поняв, что обрел в лице моего друга союзника.

- Один черт, если невозможно о ней узнать, то, как быть, - возразил Крис.

- Мы узнаем, в чем дело, - с уверенностью ответил я, - иначе и быть не может.

- А что ты знаешь о ней? - спросил он.

- Я знаю, что Chambre Ardente - назывался особый отдел, расследовавший дела, в которых фигурировали необъяснимые факты, мотивы, обстоятельства. Это была своего рода тайная канцелярия, она, как и инквизиция, немного превышала свои полномочия. Использовала допросы с пристрастием, доносы, и прочие недостойные методы борьбы.

- Ничего не понимаю, - в отчаянии воскликнул Крис и откинулся на спинку стула, - я думал это и вправду комната такая, а это черт знает что.

- Это комната, - подтвердил я, - комната с пылающими стенами, воистину, пылающая комната. Она действует, но мы не знаем, как.

- А мы-то тут при чем?

- Обычно те, кто с ней связан, я уж не знаю каким образом, должен в нее войти, ты меня понимаешь?

- Это еще зачем?

- Не знаю, если бы я это знал, то не мучался бы так же, как и ты.

Мы оба молчали, прислушиваясь к голосам, доносившимся из открытого зала.

- Давай погасим свечи, - предложил я.

Крис кивнул. Наступила кромешная тьма, поскольку окон в комнате не было, только из-под двери слабо пробивался свет.

Я встал и подошел к нему, он тоже поднялся мне навстречу, и мы обнялись в полной темноте и стояли, обнявшись.

- Даже, если ты захочешь что-нибудь изменить, ты не сможешь, - сказал я на ухо Харди.

- Я не захочу, - ответил он со спокойствием камикадзе.

27 июня 2001

Крис уговорил меня, нет, точнее сказать, это я настоял на том, что ему необходимо прервать работу хотя бы на три-четыре дня. И он согласился. Я всегда знал о его мании приобрести некоторую собственность в этом городе, не считая его дома за городом и роскошной квартиры в районе H***, но его признание в том что у него еще есть скромное жилище на тихом средиземноморском островке, меня крайне удивило. Я пытался узнать, что это за место и что там делать, но он только весело улыбался и повторял периодически: "Джим меня понимает, Джим знает толк в таких делах". Несмотря на всю свою симпатию к Джимми, добиваться от него подробностей было с моей стороны как-то неловко.

Я перестал опасаться, что он вдруг передумает, только когда мы сели наконец в самолет. Айрон сопровождал нас, Бобби улетел днем раньше, чтобы решить проблему с машиной и мотоциклом, которым Крис продолжает непрерывно бредить, уверяя меня, что он ни за что не откажет себе в удовольствии еще раз пережить наш опыт с поездкой в замок. Все предприятие сохраняется в строжайшем секрете ото всех, включая и ребят из группы, за исключением Джимми. Ему, вероятно, хотелось бы к нам присоединиться, но, похоже, Крис был против категорически.

Климат Средиземноморья располагает ко всему, чему угодно, но только не к мрачным мыслям. Мы сошли с самолета практически налегке, взяли только самое необходимое. Меня постоянно терзал безумный страх, за себя и за моего друга. Как всякий человек, который ни днем, ни ночью не забывает о том, что его преследуют, я бы предпочел самое безлюдное место на белом свете любому шикарному отелю.

Бобби ждал нас с машиной, он был явно рад тому, что все так сложилось. Стояла жара, толпы курсирующих во всех направлениях туристов были настолько поглощены собственными проблемами, что я имел все основания полагать, что двое просто одетых друзей с неприметным багажом не произведут ни на кого никакого впечатления.

Уже в машине Крис открыл бутылку вина и заставил меня выпить половину. Я пребывал в настолько расслабленном состоянии, что даже не мог вспомнить, когда мне доводилось в последний раз чувствовать себя так свободно и счастливо. Выжженные солнцем пейзажи казались мне странным чарующим сном, хрупким и грозящим мгновенно рассыпаться в пыль при одном единственном неосторожном движении.

- Скоро будут горы, - пояснил Харди, - жить будем в горах, Бобби, не забывай, нам нужна жратва.

- Все на месте, - отозвался Бобби.

Мы въезжали в самую прелестную и малолюдную область острова-курорта, край гор, сосен и аккуратных двухэтажных домиков, утопающих в зелени и цветах. Я не мог пожаловаться на то, что моя жизнь была бедна путешествиями, моя семья выезжала отдыхать дважды в год, причем каждый раз в новое место, остальные впечатления я приобрел за время поездок с Генри, но только сейчас я понял, что значит поездка к морю, когда рядом с тобой находится тот, кого ты мечтаешь видеть днем и ночью и не делить ни с кем.

Харди обычно относившийся с полным безразличием ко всему, что мелькало за окном машины, на этот раз был в ударе, он яростно сжимал мою руку, и беспрерывно требовал, чтобы я обратил внимание то на крест на вершине, то на отвесные стены гор, то на старушку, мирно сидящую на крыльце с шитьем в руках, это был восторг ребенка, избалованного и испорченного, но беспредельно доверчивого и романтичного.

- Если я разорюсь к чертовой матери, - заметил он патетически, ибо при его состоянии этого фактически не могло случиться, - все брошу и поселюсь здесь с тобой, и не надо ничего, а? - он посмотрел на меня вопрошающе.

- Это вряд ли случится, - возразил я.

- А вдруг? - в его глазах сверкнул огонек безумия, - ты меня не бросишь?

- Конечно, нет - ответил я, ни на минуту не сомневаясь в собственной искренности.

- Слышь, Бобби, он мне дал обещание, - неожиданно подключил Крис к нашей беседе шофера.

- Не сомневаюсь, - спокойно ответил Бобби.

Мы катили все выше и выше, вверх по горному серпантину, я присматривался с любопытством, в некоторых местах дома, казалось, просто висели над пропастью. Это был какой-то нетронутый рай на земле, пленяющая душу архаика, простая и умиротворяющая. Жившие тут люди, вероятно, и понятия не имели, что один из здешних домов принадлежит отвязной мировой знаменитости. А знаменитость продолжала настаивать:

- Тэн, ты мне слово дал, я тебе припомню.

Я не мог сдержать улыбки.

- Ты сначала разорись, а потом поговорим, - ответил я.

- А что очень может быть, - задумчиво протянул Харди. - Этот контракт с JC music, какое-то дерьмо, неустойка бешеная в случае прекращения записи, да еще эти концерты, турне, условия просто кабальные, хуже не придумаешь. Это все Даншен меня уговаривал, а Джимми ему подвякивал, да мол, ничего страшного, справимся. Конечно, он-то справиться, а все неприятности на мою задницу.

- А что за контракт? - поинтересовался я.

Крис нахмурился, ему явно не хотелось говорить со мной об этом.

- Там кое-что паршиво сделано, но уж мы все подписали, тебя я включил, как обещал, это отдельно, ты автор текстов, а с нами, с группой, особые условия.

- Про себя я знаю, - возразил я довольно настойчиво, задавшись целью выяснить что же все-таки происходит. - что с вами? - неделю назад Крис возил меня на встречу с вице-директором JТ, где в присутствии меланхолично-вдумчивого Майкла Флана адвоката Харди, которого он запросто, невзирая на их разницу в возрасте именовал Микки, я подписал контракт на создание текстов песен для альбома "Ацтеков". Сумма гонорара была по моим меркам фантастической, но, откровенно говоря, меня это волновало меньше всего.

- Да, с нами все в порядке, ряд концертов, фильм, и клип, основной, как реклама, что ли, ну и еще два, если получится, сроки там больно жесткие. Придется рвать когти, чтоб успеть.

- А если не успеешь? - продолжал я допытываться.

- Успеем. - он улыбнулся и взглянул на меня, словно желая получить поддержку. - Нельзя не успеть, там в случае приостановки или не выдачи к сроку, такая неустойка, что рехнуться можно, ну, правда, и платят они немало, я успею.

Мы остановились у обочины дороги, место было настолько глухое, что пожелай Крис меня убить здесь и избавиться от тела, скрыть следы преступления труда бы ему не составило. Мне захотелось уточнить у него, не задумал ли он именно так и поступить. И я спросил.

Он посмотрел на меня широко распахнутыми то ли от гнева, то ли от обиды глазами.

- Да я бы давно тебя пришил, - возмутился он, - если бы захотел. Идем.

- Я пошутил, - оправдывался я, покорно бредя за ним вниз от дороги в крошечную долину, точнее, плато над очередной пропастью. Домов поблизости не было, где-то пониже они стояли, но тут вокруг были только сосны и тишина. Дом, который Крис купил благодаря содействию Марты, одиноко стоял опутанный сетями солнечного света. Двухэтажный маленький домик с гаражом, низким крыльцом и ставнями на окнах, по всей видимости, Харди не стал ничего менять получив его от прежних хозяев. Поднявшись по лестнице из пяти символических ступеней, он достал из кармана ключи и открыл дверь. Я почему-то был уверен, что она должна заскрипеть, но я ошибся, распахнулась она бесшумно. Внутри из-за закрытых ставней был полумрак. Как я успел заметить еще с порога, на первом этаже было четыре комнаты, по двое смежных друг с другом, на второй этаж вела узкая, сделанная под винтовую лестница из дерева. Мебель была новая, надо полагать, привезенная по требованию Криса, ее было мало, и это придавало интерьеру еще большее очарование. Если бы не безумно дорогие светильники, к которым Харди питал слабость, то все выглядело бы скромно и просто, как обычный дом в деревне в горах. Стены были отделаны светло-коричневыми панелями и обклеены плакатами с изображениями Роберта Планта. Меня разобрал смех, и Крис оглянулся на меня с удивлением.

- Чего смешного? - спросил он, развалясь на зеленом диване с бутылкой в руке, он явно не страдал ни от жары, ни от перелета. Впрочем, я тоже.

- Ты меня привез в место тайного поклонения Led Zeppelin, кто бы мог подумать, что гордый Крис Харди кому-то тайно поклоняется.

- Ну да, - возразил он с необыкновенной, задевающей за живое простотой, - я давно к ним пристрастился, еще лет в двенадцать.

- А где остановится Бобби? - спросил я, догадываясь, что с нами больше никого не будет.

- Они с Айроном поедут в отель, тут недалеко, маленькое заведение, всего пятнадцать номеров. - пояснил Крис, - мы тоже там могли бы жить, но зачем, когда дом отличный.

- Да, - согласился я, - он замечательный. А где мы еду будем брать?

- Это не проблема, там - он махнул рукой в сторону комнат слева, - дальше кухня, холодильник забит, но это так, на случай, а вообще есть будем в городе. Здесь море полчаса на мотоцикле. А до города минут на двадцать больше. Ну, как?

- Классно, Крис, я даже не знаю, что сказать.

- Я знал, тебе это понравится, ты ведь рисуешь, вот и рисуй, сколько влезет.

- По-моему я уже не рисую, а пишу, - возразил я, - причем преимущественно черт знает что.

- Ты пишешь супер, - заверил он тоном истинного ценителя, и, встав, пошел открывать ставни, одна из них заела, и я к нему присоединился.

В конце концов, хлипкое сооружение слетело с петель от наших неимоверных усилий. На веранде стало светло, солнце быстро нагревало все предметы, Крис зашел на кухню и вытащил ящик вина.

- Это здешнее, - пояснил он, - вот попробуй, - он откупорил бутылку и протянул мне.

Красное вино оказалось терпким и пряным, много его выпить было невозможно, но Крис, очевидно, собирался это сделать.

- Я здесь ничего переделывать не стал, на фиг, - объяснял он.

Я прошел в комнату налево и собирался уже открыть дверь смежного с ней помещения.

- Стой, - Крис внезапно метнулся ко мне, но я уже толкнул дверь. Комната оказалась небольшой изысканной спальней, все детали которой были подобраны с каким-то несвойственным Харди вкусом, у меня почему-то тут же возникло ощущение, что продумывала и подбирала интерьер женщина.

- Чьих это рук дело? - спросил я.

- Была у моей жена одна подруга, - неохотно признался Харди, - Мэри, Мария, она ее так называла, ничего получилось? - в его голосе слышалась явная тревога, страх услышать мой неодобрительный ответ.

- Вполне, - успокоил я его, - она была в тебя влюблена, Крис, - заметил я, понимая, что иначе и быть не могло, слишком явно во всей обстановке сквозило стремление выразить нечто более важное помимо стилистически выдержанного характера.

- Да кто его разберет, - он пожал плечами, - она умерла три года назад, покончила с собой, неприятная история.

- Может, поделишься? - попросил я, чувствуя, что история действительно ему была крайне неприятна, это было написано на его лице, резко потемневшем и наряженном.

- Ну, что рассказывать, - он подошел к постели и посмотрел на нее так, словно видел на ней что-то, чего мои глаза видеть не могли. - Она была не без придури баба, красивая, правда, даже слишком, Мерелин, как кукла, рядом с ней выглядела. Испанка. Познакомилась с моей женой на какой-то вечеринке, ну, а она ее со мной познакомила, ей было лет тридцать, я тогда еще не раскусил, на ком женился, медовый месяц и прочая ерунда, а она...

- Что она? - вынуждал я его продолжать, испытывая непреодолимое желание пережить с ним вместе какую-то тайную трагическую часть его жизни.

- Она просто в меня втрескалась, письмо мне написала, что не может без меня жить, я тогда этот дом купил, и она мне предложила им заняться, но потом сказала, что выберет все только для спальни, с условием, что если мне понравится, я с ней проведу тут ночь. - он снова замолчал, явно не желая рассказывать, что случилось дальше.

- Ну, а ты? - требовал я, с неумолимой жестокостью, следя за тем, как он все больше и больше впадает в уныние, - ты что, отказал ей?

- Нет, - злобно огрызнулся Харди, - я с ней переспал, тут, на этой постели, доволен?

Он посмотрел на меня так, как только жертва смотрит на палача, и мне стало безмерно стыдно за свою бестактность.

- Для меня это было игрой, я думал, что и для нее тоже, а она, оказывается, была сумасшедшая, она обет дала, как там у них полагается, в церкви, что сделает это и наложит на себя руки, я только потом узнал, из предсмертной записки.

Наступила страшная по своей безнадежной длительности пауза.

- Прости, Крис, - сказал я наконец с ужасом представляя себе, какое количество подобных историй, возможно, тянется за ним как каторжная цепь, ибо я отлично знал, что Харди, при всех его недостатках, все же принадлежал к тому типу людей, у которых даже непреднамеренное надругательство над чужой душой не вызывает ничего, кроме отвращения.

Он стоял около постели, словно не слыша меня, и внезапно вздрогнув, как от удара током, сказал:

- Мы не будем здесь спать, ты меня понимаешь, Тэн, нам нельзя.

- Да, - согласился я, - пойдем отсюда.

Мы вышли из комнаты, и он осторожно прикрыл за собой дверь.

На следующий день, рано утром, Крис поднял меня с постели и мы, сев на мотоцикл, помчались в отель завтракать. А после завтрака отправились дальше к морю. Крис гнал так, что, кроме свиста в ушах, я ничего не слышал, я переживал, тогда самые прекрасные минуты в своей жизни, прижимаясь щекой к его спине и чувствуя с какой нечеловеческой готовностью я бы принял вместе с ним смерть в случае аварии, падения в пропасть или какого угодно иного несчастного случая. Не было ничего, о чем я мог бы пожалеть, ни моего будущего, ни моих воспоминаний, ни даже того, что я не успею сказать ему последнее "прости". В тот миг я со всей отчетливостью осознал, что это и было истинно правильное положенное нам обоим конечное переживание, смысл и цель которого мы не могли или, возможно, не хотели до сих пор постичь.

Наконец впереди открылось синее, как сапфир, море. Пустынный дикий берег с выступающими из воды камнями. Крис подкатил к самому краю и внезапно остановился.

- Слезай, - велел он мне. Затем он откатил мотоцикл подальше и вернулся ко мне. Я стоял, очарованный красотой, к которой невозможно привыкнуть, встречаясь с ней снова и снова. Бескрайний синий простор тянулся вдаль, смыкаясь с небом туманной линией горизонта. Был полдень, и жара была в разгаре. Море было безмятежно спокойно, Крис обнял меня за плечи и также неподвижно молча созерцал картину, прекраснее которой я ничего себе и представить не мог.

- Пойдем купаться, - предложил он и сбросил с себя майку с очередным афоризмом, на сей раз настолько выразительным и лаконичным, что в намерениях ее владельца сомнений не оставалось. Мы разделись и, как были голые, пустились вплавь наперегонки. Крис плавает отлично, я значительно хуже, но в отличие от него я способен преодолевать любые расстояния. Вода, окутывавшая мое тело, была теплой, как парное молоко, я вспомнил признание моего друга о том, что он видит себя во сне плавающим в огне, но это был не огонь, это была стихия более благосклонная к слабой природе человеческой. Харди плыл все дальше и дальше от берега к одиноко высившейся черной скале метрах в трехстах от берега. Я не пытался догнать его, мне было достаточно того, что он находился здесь в море со мной и над нами обоими простиралось только бескрайне высокое небо, чистый, бледно-голубой простор. Только теперь я понял насколько я на самом деле, как выражается Крис, "вошел в штопор" и перестал замечать саму ткань жизни, радоваться всему, что меня окружает. Я плыл вслед за ним, и в голову мне пришла странная мысль, как мог быть он демоном огня и не бояться воды? Я усмехнулся, удивившись нелепости собственных рассуждений, а Харди уже, достигнув назначенного места, выбрался на камни и сидел на них, по всей видимости, наблюдая за мной с искренним торжеством. Я приближался медленно, но упорно, и, глядя на моего друга, примостившего на выступе скалы, голого с мокрыми длинными волосами, думал о том, что все же в нем было что-то совершенно не свойственное не только нормальному человеку с его комплексами и принципами, но и вообще человеку, в нем было что-то невыразимо архаичное, дикое, нечто присущее существам, населявшим землю задолго до того, как ее унаследовал род человеческий. Меня охватило страстное желание нарисовать его таким, именно таким и только таким, настоящим Крисом Харди, не понимавшим, чем он сам является и зачем пришел в этот мир, и, как ни странно, отданным этому миру, как редкий бесценный подарок, оценить по достоинству который могли лишь единицы, если не вообще только его нянька, телохранитель и шофер в одном лице, старина Бобби, относившийся к нему с необыкновенной терпимостью и симпатией.

- Плывешь, как бревно, - проконстатировал он со смехом, подавая мне руку, когда я наконец подплыл к скале, - воды ты не чувствуешь, надо с ней слиться, понимаешь, как будто у тебя тела нет.

- Ты что, инструктором по плаванию подрабатываешь, - не выдержал я в обиде на его замечание.

- Я бы мог, - с обычной самоуверенностью ответил он.

Я сел рядом с ним на камень. Солнечные лучи мгновенно испаряли влагу с кожи. Становилось невыносимо жарко на этой открытой скале под палящим солнцем. Крис провел рукой по лбу и взглянул на меня. Где-то вдалеке по шоссе катил туристический автобус. Мне сделалось не просто смешно, я начал хохотать, как безумный, до слез, ничего более чудовищного и абсурдного, чем происходящее, и вообразить себе было нельзя. Знаменитый, скандально знаменитый вокалист группы "Ацтеки" Крис Харди сидел на камне голым посреди моря, а рядом с ним в таком же точно виде сидел недоучка из манчестерского университета, сбежавший из дома четыре года назад. Харди блаженно улыбался и смотрел на легкие волны, набегавшие у наших ног. Казалось, он не нуждался больше ни в каких удовольствиях и напрочь забыл о том, что помимо нас с ним существует еще что-то. И вдруг он вскочил и бросился в воду с иступленным криком:

- Догоняй, Тэн.

Повинуясь безотчетному инстинкту соперничества, я последовал его примеру, мы плыли назад к берегу.

Выйдя из воды и одевшись, мы посмотрели друг на друга и невольно улыбнулись.

- Покатаемся, тут очень круто, можно гонять, сколько хочешь, я первое время сюда приезжал ради этого, специально, - сказал Крис, подводя мотоцикл, и занимая свое место.

Я тоже сел.

- Ну, обними меня, я этого хочу, - сказал он, - помнишь как в Замке, никогда этого не забуду.

- Почему? - спросил я, торопясь услышать ответ до того, как врубится шум мотора.

- Я об этом думал, не знаю, - пояснил он, готовясь сорваться с места, - когда ты стоял передо мной, как полный придурок, я решил, что ты боишься ко мне прикоснуться.

- Я не боялся, - возразил я, - я просто никогда на мотоцикле не ездил, и потом, я понятия не имел что это положено.

- А что положено?

Я промолчал, и он рванул вперед, вылетев на шоссе. Мы понеслись вдоль берега, без всякой цели и смысла, пьянея от этой бессмысленности, как от передержанного вина командора, которым был забит дом Криса.

Мы обедали в городе, маленьком курортном городке, в ресторане "Сицилия", болтали обо всем, о чем только на ум могло прийти, я рассуждал о бессмертии души, Крис слушал меня, скептически ухмыляясь, в конце концов, я его спросил, не атеист ли он.

- А я понятия не имею, кто я, - ответил он, - я вообще о смерти не думаю, что будет, то будет, а у тебя с ней, видно, близкие отношения.

- Да, интим, - подтвердил я, - я не могу о ней не думать.

- Почему? - спросил он, закуривая и с усилием выдыхая дым.

- Так сложилось, я всегда помню о смерти, возможно, это обостряет все остальные чувства.

- Ну и дурак, - сказал он с грубой простотой, прорывавшейся в нем время от времени во всем блеске, - чего о ней помнить-то, ты умрешь, я умру, все умрут. - он внезапно замолчал и вдруг добавил, - но это ты хорошо сказал "Как смерть принимать любовь", красиво, мне нравится.

- Я почти все написал, - заметил я, - все десять песен, как договаривались. Ты мне должен.

Он посмотрел на меня в упор.

- Должен - бери, сам же говоришь "бери все, что можешь взять".

Разговор принимал неприятный оборот в такие минуты, мне начинало казаться, что Харди издевается надо мной холодно и с удовлетворением, не из глупости, а из-за того, что на самом деле прекрасно понимает, что я при этом испытываю.

- Не бери в голову, - сказал он уже значительно мягче, - все мои деньги - твои, мне ничего без тебя не надо, я же говорил тебе.

Он взял мою руку и крепко сжал ее в своей, словно стремясь подтвердить таким образом истинность своих слов.

Поздно ночью мы возвращались обратно вверх по горной дороге на бешеной скорости, освещая себе трассу не особенно ярким светом фар. Густая пряная ночь, пропитанная насквозь влажным дыханием моря, свет в редко попадавшихся домах у дороги - все это создавало впечатление сна, чего-то, чего не может быть в реальности.

Все было в порядке, пока не заглох мотор. Что произошло, неизвестно, в темноте разобрать было весьма проблематично. Крис спешился, попробовал что-то завести, но мотоцикл не подавал признаков жизнь.

Решено было позвонить Бобби. Тот пообещал приехать немедленно с фонарем и специалистом в таких делах. Пока мы ждали его появления, сидя у обочины дороги и курили сигарету за сигаретой, Крис пересказывал мне свои многочисленные приключения. Аварии, романы, случайности, совпадения и прочее.

- Черт, только с Мэри получилось скверно, - заметил он с искренним сожалением, очевидно, неприятные воспоминания не давали ему покоя. - а у тебя не бывало такого?

Его вопрос вызвал мое крайнее недоуменье.

- Ты хочешь узнать, не покончил ли кто-нибудь с собой из-за неразделенной любви ко мне?

- Да, нет, ты не понял, не из-за любви, Тэн, я больше всего боюсь, что она меня и не любила, как надо, она не была обычной бабой.

- Объясни, - попросил я.

- Я же говорил, что она обет дала, клятву, что это сделает, она этого хотела, даже вроде бы писала, что в жертву себя приносит. Мерелин так рассказывала. Может, врала нарочно, чтобы меня взбесить. Она мне так и не простила потом этого.

Его слова подействовали на меня самым жутким образом, я вспомнил Томаса, его смерть во время пожара, то, о чем я старался не думать, старался всеми силами. Когда мы прощались, он сказал мне, что мы, возможно, еще увидимся. Я почувствовал непреодолимую потребность рассказать Крису о Торне, о своих походах в тюрьму, о Томасе, но меня останавливало справедливое подозрение, что вся эта история покажется ему бредом и он просто посмеется над моими страхами.

Приехал Бобби вместе с мастером по части починки мотоциклов в экстремальных условиях. Он копался довольно долго, Крис держал фонарь. Исправить повреждение все-таки удалось. Мы снова сели на многострадальное средство передвижения и без приключений под ненавязчивым конвоем Бобби доехали до дома.

Крис пил много, но при этом не только не пьянел, а наоборот (или это только казалось мне?) становился все трезвее. Мы лежали на большой, похожей на супружеское ложе кровати, беспрерывно курили и перебрасывались незначительными фразами. Харди время от времени задавал мне вопросы по поводу текстов песен и прикидывал, как их лучше спеть, я давал ему дилетантские советы, которые по большей части отвергались, но кое-что он все-таки принимал во внимание. Я не мог понять, в каком состоянии он пребывает, и что у него творится в душе и в голове. Он чувствовал себя, надо полагать, довольно беспокойно. Около трех часов ночи я решил, что, пожалуй, пора погасить свет и постараться уснуть. Пить Крис уже не мог или не хотел, он лежал с широко открытыми глазами, глядя в никуда. Я подумал, что он, пожалуй, успокоился и собирается спать. Я подошел в темноте к постели и начал осторожно раздевать его, сам он, я знал, раздеваться не станет, а мысль о том, что я буду лежать рядом с ним и между моим и его телом будет хоть какая-нибудь преграда, была для меня непереносима. Я расстегнул "молнию" на джинсах, уже будучи в полной уверенности, что если Крис и не уснул, то находится в прострации от выпитого. Но я заблуждался. Молниеносно сев на постели, он крепко схватил меня за руку.

- Не ожидал? - прошептал он с необычной, как мне показалось враждебной интонацией, он дернул меня на себя, так что я с трудом удержался на ногах.

- Я думал, ты уснул, - тихо ответил я, - разденься, Крис, я терпеть не могу, когда ты... лучше всего, когда на тебе ничего нет.

- Может, мне и на сцену так выйти? - спросил он, усаживая меня рядом.

- Ну, это ты преувеличиваешь, народ тебя не поймет, ты не забывай, - я разделся и лег, не шевелясь, наслаждаясь этой очередной маленькой войной, которую периодически мы объявляли друг другу, вероятно, для поддержания настроения. Крис тоже разделся, наконец, и лег, положив мне голову на плечо. Его тело было невыносимо горячим, и снова мне вспомнились слова юного японца из ресторана о Демоне Большого огня. Я почувствовал, как холодный пот выступает у меня лбу, это не был страх, это было присутствие рядом со мной и внутри меня чего-то, с чем я не справлялся, не умел обращаться, но что внушало мне ненасытное желание все больше и больше сближаться с этим человеком, преодолевая пропасть между нами, которая, кстати, и так постепенно становилась все меньше и грозила исчезнуть вовсе. Рука Криса легко скользила по моему телу, горячая, он дышал глубоко, видимо пытаясь замедлить процесс неуклонно нараставшего возбуждения. Я повернулся к нему и увидел, как неистово, безумно блестят черные зрачки, контрастируя с голубоватой белизной белка.

- Ты боишься меня? - вдруг спросил он, поцеловав меня в губы.

- Боюсь, о чем ты? - я действительно не понимал, что он хотел сказать.

- Ты смотришь так, как будто мы не в постели, а в операционной, я на тебя похож был, когда мне дыру в боку зашивали.

Я ничего не ответил, я изогнулся, проводя языком по его пылающей смуглой коже, и, взяв губами его напряженный, как стрела член, стал ласкать его языком, сходя с ума от хриплых стонов моего любовника, выгибавшегося и извивавшегося от этой бесконечно сладкой пытки, я не давал ему кончить, я чувствовал самые тончайшие подрагивания его мышц, и на секунду замирал, каждый раз, когда улавливал приближение конца.

- Я тебя убью, - закричал он, задыхаясь, но я крепко держал его, прижимая к постели, - я умоляю...

Я понимал, даже теряя голову от его иступленных криков, что перехожу грань, когда мое удовольствие превращается в жестокость, но оторваться я не мог. Внезапно с ревом он вывернулся, оттолкнув меня от себя и тут же прижав всем телом к постели так, что я с трудом мог дышать, и, раздвинув мои ягодицы, всадил с такой силой, что на секунду показалось, что я теряю сознание то ли от резкой неожиданной боли, то ли от наслаждения, чувствуя, как он, сокращаясь во мне, наполняет меня собою.

Он не двигался, продолжая лежать на мне и прерывисто дышать мне в затылок.

- Я тебя когда-нибудь убью, - повторил он не агрессивно, но с какой-то печалью и нежностью в голосе, как будто иного выбора у него и не было.

- Зачем, - тихо возразил я, меня била дрожь, я никак не мог успокоиться.

- Я слишком люблю тебя, - ответил он все также печально, - я никогда так не любил, никого, даже себя, малыш.

Я ничего не мог возразить на это признание, я утратил всякую возможность защищаться от этой страсти непостижимой, сжигающей, запредельной, превращающейся в самый сильный наркотик, какой только доступен человеческому телу и сознанию.

1 июля 2001

Возвращаемся, и это повергает меня в отчаяние. Город представляется мне настоящим кошмаром, почему невозможно было остаться там навсегда? Турне, в которое Крис уговорил меня с ним отправиться, обещает быть изматывающим. Ни на что хорошее надеяться не приходится.

2 июля 2001

Я позвонил Виоле. Она обрадовалась и пригласила меня к себе. Мы собирались уезжать в турне, и я собирался на всякий случай с ней попрощаться. Кто его знает, чем это кончится.

- Ты что, не спал ночью? - спросила Виола, потчуя меня чаем с гренками. - Выглядишь ты ужасно, Тэн.

- Да, были некоторые сложности. - уклончиво ответил я. - а где твоя мама?

- Она на соревнованиях. - заверила она меня

- А ты что делаешь? - спросил я ее уже совсем дружески.

- Я гуляю, хожу в кино, на тусовки разные. У меня есть друг. Очень симпатичный. Сейчас фотографию покажу.

Она удалилась за фотографией, а я с интересом рассматривал маленькую уютную квартиру с голубыми шторами на окнах.

- Вот, вот она, - резво прокричала Виола и прибежала назад с фотографиями в руках. - это мой друг, это мама, а это мой отец, но я его не видела с трех лет. Они с мамой развелись. - Она выложила передо мной все фотографии, и я начал по одной смотреть их. Ее друг у меня особого восхищения не вызвал, а вот ее мать оказалась очень красивой женщиной. Это была фотография, где она сидела верхом на лошади в великолепном костюме с спадавшими почти до гривы ее собственными пепельными волосами. И вдруг у меня все помутилось перед глазами, я ясно увидел на фотографии, которую взял следующей, хорошо знакомое мне лицо, гордое и полное чувства собственного достоинства, неотразимо привлекательное лицо Томаса Уиллиса. "Господи, - взмолился я в отчаянии - только не это!".

Виола обратила внимание на мое замешательство. Она наблюдала за мной и тут же спросила:

- Тебе больше нравится мать или отец?

- Кто этот человек? - спросил я, протягивая ей фотографию.

- Это мой отец, я его совсем маленькой видела, очень давно, он расстался с мамой и никогда больше не приходил, - сказала она, - мама говорила, что он был очень непростым человеком.

- Как его звали?

- Тиздэйл, это моя фамилия, - пояснила она, не понимая, почему я так заинтересовался ее отцом. - Я - Виола Тиздэйл.

- А имя, - настаивал я, - как имя твоего отца?

- Альфред, а что? - она ожидала моих объяснений, видимо в обмен на свою откровенность.

Я молча созерцал фотографию, затем я перевел взгляд на девушку, пытаясь отыскать в ней хоть какое-нибудь сходство с отцом. Но нет, Виола была совсем не похожа на него, если не считать только странного изгиба бровей.

- Ты его помнишь? - спросил я.

- Почти нет, а почему ты так испугался?

- Нет, все в порядке, - я овладел собой и предложил ей поговорить о чем-нибудь другом.

- Я так жду альбом "Ацтеков", о нем уже везде объявлено, они ведь отправляются в турне, ты знаешь?

- Да что-то слышал об этом.

- А ты больше не виделся с Крисом Харди?

- Да, нет, конечно, - бессовестно соврал я.

- А я о нем статью читала, там пишут, что он совсем перестал вести прежний образ жизни, очень изменился и вообще стал очень скучным.

- Да, представляю, что там понаписали. Ну, ладно, я пойду. Спасибо тебе за чай, - я поднялся и стал собираться.

- Тэн, а насколько ты уезжаешь? - спросила она меня, стоя босиком в прихожей.

Я заметил, что она плачет. Я подошел к ней и обнял ее:

- Мы еще увидимся? - спросила она, обливаясь слезами.

- Не знаю, - со всей честностью ответил я, - я был бы счастлив, если бы это случилось.

Я поцеловал ее и вышел. У подъезда никого не было. Я без приключений вернулся и застал Криса спящим. Он спал совершенно голым, как это было всегда, и я, посмотрев на него, вспомнил о татуировке. Я разыскал обложку диска и прикинул, каким образом лучше начать. Все инструменты у меня были, но вместо радостных мыслей о предстоящем мне творческом процессе в голову мне лезли одни чудовищные воспоминания о том, как клеймили римских рабов и каторжников в Испании. Что за идиотская мысль, сделать наколку на собственном теле?

4 июля 2001

Крис стоически перенес все муки, связанные с моими художествами. В результате получилось даже красиво, он заказал костюм, облегающий серебряный, с глубокими разрезами по бокам, так что символ будет видно, всем, кто захочет увидеть. Когда он привез его и оделся, я посмотрел на него и подумал, что кое-что хорошее в моей жизни все-таки еще осталось. Иногда у меня возникает подозрение, что он только притворяется, что понимает меня или хочет понять, а на самом деле он просто боится потерять возможность быть самим собой, то чего он был лишен раньше и с чем больше не хочет мириться. Его все устраивает, и все кажется ему блестящим, замыслы песен, одержимость энергией толпы.

8 июля 2001

Прилетели из Мюнхена в Болонью. С нами группа, толпа персонала и Даншен. Даншен меня узнал и даже поздоровался. Я думаю, что Крис напрасно тешит себя надеждой, что никто вокруг ничего не знает. Большинство, конечно, притворяются незрячими, но он просил меня присутствовать на концертах, только садимся мы в разные машины, я - с Бобби, а его везет какой-то специально предоставленный экипаж. Никогда даже представить себе не мог насколько отвратительно, когда близкий тебе человек является объектом вожделения толпы.

24 июля 2001

Неаполь. Стоит жара. Я не выхожу из номера. Второй раз мне довелось побывать здесь. В первый раз Генри изводил меня своими картами и телескопами. Сейчас меня достают журналисты, выйти вместе с Крисом нет никакой возможности, поэтому мы выходим исключительно по ночам, сидим на набережной в самых темных кафе. Все было бы терпимо, если бы не вчерашнее происшествие.

Мы сидели и пили кофе. Время было около двух ночи, и бояться было нечего, все охотники уже отправились в это время стряпать статьи по домам. Мы разговаривали очень тихо. Крис был сильно измотан данными концертами, контракт был достаточно суровый, я до сих пор жалею, что он от него не отказался, это при его-то миллионах. И вдруг я увидел за соседним столиком Генри, он сидел там, вероятно уже давно, с любопытством за нами наблюдая. Что он делал в это время в Неаполе, каким образом оказался в этом кафе? Но в любом случае это было дьявольское совпадение. Ничего хорошего оно мне не сулило.

- Крис, - тихонько сказал я, - здесь Генри Шеффилд, астролог.

Крис изменился в лице, прижал руки к вискам и покачал головой. Я понял, что он ждет от этой встречи крупных неприятностей.

Генри, как ни в чем ни бывало, подошел к нам и поздоровался. Мы сквозь зубы поздоровались в ответ.

- Разрешите присоединиться, - спросил он, располагаясь рядом с нами.

Они встретились глазами с Крисом.

- Господин Харди, то есть Крис, покорнейше прошу простить, - Генри кивнул учтиво, но не без сарказма.

- Мой дорогой племянник, - он посмотрел на меня и улыбнулся.

- Вы путешествуете вместе? - спросил он, - и как вам нравиться Италия?

За нелепостью его вопросов явно стояла какая-то коварная уловка.

- Я вас поздравляю, с успехом, это грандиозный успех, как и говорили звезды.

- Спасибо, - сухо ответил Харди.

- Кстати, - сказал Генри, - звонила какая-то мисс Паркер из обсерватории, она сказала, что мою визитку ей дал ты, и попросила ей помочь устроиться на работу. Я ее отослал в информационную лабораторию центральной библиотеки, но она даже обрадовалась. Потом перезвонила и очень благодарила.

Я вздохнул с облегчением, мысль о том, что я мог обмануть и без того несчастного человека, перестала меня мучить. Больше меня с Шеффилдом ничего не связывало.

- А в какой гостинице вы изволите проживать? - спросил он вновь.

- Какое тебе дело, - грубо ответил я.

- Ну, не скажи, дело всегда найдется, вот может быть вы, - он опять учтиво кивнул Крису, - пожелаете узнать, что вам сулит судьба.

Я встал и резко сказал моему другу:

- Идем отсюда.

Он покорно поднялся, и мы вместе быстро ушли.

- Он тебя ревнует, этот чертов астролог, - заметил Крис мрачно, когда мы вышли на набережную.

- Нет, он не умеет это делать, такие категории в его вселенной не существуют, но он не безобиден.

- А я говорю, да, - настаивал он, пока мы спускались вниз к причалу. Там было темно и безлюдно, свет фонарей не доходил вниз. Я встал, облокотившись на железную ограду, море тихо плескалось у самой площадки, на которой мы стояли. Крис обнял меня и крепко прижался ко мне, я догадывался, что встреча с бывшим соперником подействовала на него, как укус скорпиона, но я даже представить не мог, что это его так взвинтит.

- Как он это делал? - спросил он шепотом, его прерывистое дыхание обжигало мне шею. - Ну?

Я не отвечал, я упивался его возраставшим возбуждением, оно передавалось мне быстрее, чем электрический ток в замкнутой сети. Его сердце бешено колотилось.

- Он принуждал тебя или ты сам хотел? - продолжал он, задыхаясь от нетерпения, его голос, его неотразимый голос, от которого сходила с ума толпа на стадионах, становился все глуше и глуше.

- По-всякому, - отозвался я с притворным равнодушием, мне доставлял удовольствие этот допрос с пристрастием. Он терял контроль над собой. Он резко развернул меня, и я, стараясь не смотреть ему в лицо, сосредоточенно начал расстегивать его джинсы. Мы целовались с той ненасытной жадностью, которая провоцируется столкновением требующего немедленного удовлетворения желания с крайне неподходящими обстоятельствами.

- Ну, уж нет, - он остановил мою руку в тот момент, когда можно было меньше всего этого ожидать, - это слишком просто. Я хочу все.

- Нет, Крис, - тихо взмолился я, опустив голову ему на плечо, - только не здесь, нас увидят.

Он взял мою голову и, запрокинув ее, посмотрел на меня в упор:

- А ты боишься? Пусть видят, плевал я на них.

Он расстегнул на мне джинсы.

- Я тебе обещаю, этого недоноска ты забудешь надолго.

Я вцепился в ограду, прижавшись к ней лбом, меня охватило безумное желание закричать, но вместо этого я нашел в себе силы только стонать в такт его движениям, а они становились все жестче, он обезумел от моего невольного сопротивления, боль не уступала наслаждению. Он крепко держал меня за бедра, не давая мне подаваться вперед при каждом нажиме.

- О Господи, полегче, это невыносимо!

- Потерпи, малыш, - попросил он с невыразимой нежностью в голосе.

- Не могу!

Он неожиданно дернул меня на себя, войдя настолько глубоко, что я закричал во весь голос, и тут же вышел. Он успокаивающе погладил мои ягодицы, мокрые от его влаги, и осторожно развернув меня, опустился передо мной на колени.

- Ты простишь меня? - спросил он. Я обхватил руками его голову:

- Я хотел этого, - сознался я, глядя ему в глаза, - твои губы прекрасны, Крис, любовь моя, освободи меня...

Я взглянул вверх, там, на ступеньках стояли две девушки, совсем юные, лет четырнадцати, не более и, тайно следя за нами, увлеченно целовались.

27 июля 2001

Произошел ужасный случай на концерте, после того, как все закончилось и Крис выходил со стадиона я по случайному стечению обстоятельств курил, стоя рядом с машиной Бобби, Крис шел быстро вокруг него толпились журналисты, поклонники и еще куча народу, и вдруг произошло нечто непонятное, они все начали резко оборачиваться на меня и в следующую минуту часть этой толпы была уже вокруг меня плотным кольцом. Меня фотографировали, задавали вопросы, просили дать автограф, спрашивали, как я познакомился с Крисом, какие у нас отношения, правда ли, что это я делал ему татуировку, правда ли, что весь новый альбом о нашей любви, я попытался вырваться, но сделать это было невозможно. Крис, увидев все это, рванулся ко мне, он был в ярости, к нему присоединились Бобби, телохранители и все остальные, завязалась настоящая драка, кому-то из репортеров он так заехал, что тот уронил камеру, вмешалась полиция, меня в полном замешательстве затолкали в машину, и Бобби тут же погнал, не разбирая дороги. Мы заехали в самые грязные районы города и остановились под балконом трехэтажного полуразвалившегося домика, прямо около живописной грандиозной помойки. Прошло минут десять, мы молчали. Наконец Бобби повернулся ко мне и в первый раз за все время хорошенько рассмотрел его лицо.

Он был немолод. На вид ему можно было дать лет сорок. Вьющиеся без седины темные волосы придавали его лицу строгость, но ни в коем случае не отталкивающую. Сами черты были правильные, значительно более чем, например, у Криса, но назвать его красивым было нельзя. Нельзя было даже подумать об этом. Он смотрел на меня без осуждения, даже с состраданием.

- Досталось вам сегодня, - заметил он, доставая сигарету и закуривая.

- Еще как, - согласился я.

- Крису не повезло, - продолжал он, - теперь все это превратят в событие недели.

- А вы давно с ним? - поинтересовался я.

- Да как он стал с Грегори работать, с продюсером со своим первым, он их потом менял каждые полгода, но Грегори раскрутил их, умный был человек, но скотина.

Я пытался вспомнить, что же мне напоминает эта фамилия, и наконец вспомнил, я считал положение северных узлов для человека по фамилии Грегори, или это было имя?

- А как его звали? - спросил я о продюсере.

Бобби взглянул на меня очень внимательно.

- Дай Бог памяти, не могу сказать.

Мы помолчали. Он не отворачивался от меня.

- Вы компьютерные игры любите? - вдруг ни с того ни с сего спросил он меня.

- Не очень, я в основном интересовался графикой, но потом бросил.

- Зря, вот сейчас все с ума посходили от этой новой игры, знаете такую корпорацию "Vista", так они игру сделали никто выиграть не может, а в случае выигрыша приз - не деньги, а гораздо больше, работа, за которую платят так, что на всю жизнь обеспечен. Ну, это для программистов, конечно.

- Я слышал об этой игре, - сказал я, - но так и не узнал, в чем дело.

- Да, название у нее "Пылающая комната".

- А где находится эта корпорация, ну, то есть телефоны какие-нибудь есть?

- А вот это проблема, на упаковках-то никаких данных, ни адреса, ни телефона, ни факса, все засекречено. Поговаривают, что это для спецслужб игрушка.

- А вы саму игру видели? - спросил я.

- Да, видал пару раз, захватывает, конечно, у меня у сестры сынишка все время с ней возится, один компьютер сломал, теперь за другой принялся. А Крис правильно свой альбом назвал, название уже раскрученное, теперь еще больше ажиотажа будет. Вот, глядите, уже пишут об этом, - он пошарил рукой на соседнем сидении впереди и достал какую-то газету.

Я взял ее и увидел заголовок "Плагиат или сколько заплатили Крису Харди". В статье черным по белому была прописана мысль о том, что Харди является агентом корпорации и заключил с ней договор по поводу популяризации их продукта таким несколько нетрадиционным способом. Дальше говорилось о том, что альбом на самом деле слабый, а голос певца уже не тот, что пять лет назад и что сознание своей деградации и толкнуло его на эту нечестную взаимную рекламную акцию.

- А почему же "Vista" молчит, почему не напечатают опровержение, в суд не подадут? - с возмущением начал я допрос Бобби.

- Да им это на руку, это Крис один на один, а за ними целая организация. - пояснил он.

- Да, но это же клевета, я знаю, откуда это название, это я подал ему идею так назвать его! - воскликнул я вне себя от гнева.

- Вы? - изумился Бобби, - вот не ожидал!

- Послушайте, я вам расскажу, как было дело, - начал я откровенностью, отвечая на откровенность - я ...

- Да ну что вы, - остановил он меня, - я вам верю, даже не беспокойтесь.

- Ну, как знаете, - с досадой осекся я.

Он отвернулся, завел машину, и мы поехали.

30 июля 2001

Фотографии попали в газеты. Это чудовищно. Я попытался объяснить Крису, что меня могут арестовать, но он сказал, что все это ерунда и все равно моего имени никто не знает, и не узнает никогда, что он об этом позаботиться, и прочую чепуху. Завтра мы должны лететь в Мадрид. Что за нелепая ситуация. Крис полон сил и оптимизма, ему все это кажется не стоящим внимания, потому что его концерты более, чем успешны, а меня он не отпускает ни на шаг от себя.

14 августа 2001

Бессмысленно вдаваться в подробности всего, что случилось, даже вспоминая об этом, я не испытываю ничего, кроме тошноты. Пожалуй, еще стыда, не знаю, понимает ли это Харди, сидя у моей постели третью ночь подряд. Хорошо, что он не спрашивает меня, почему я решился на эту глупость, а это было глупо и смешно. Последнее особенно отвратительно. Я еще сожалел об этом, сожалел, как о неудачной попытке освободиться.

Скандал медленно, но непрерывно катит свои волны по всем популярным журналам, странно, что еще в телепрограммах о нем не упомянули, вероятно, ждут, пока он не достигнет своего предела, все связи с появлением в продаже альбома "Ацтеков". Мне не понятно, почему до сих пор на мою физиономию не обратили внимание те, кому следовало это сделать в первую очередь, может быть, историю из-за смерти Томаса замяли, и больше никто не интересуется ее подробностями. Если это так, то я мог бы вернуться в Манчестер, хотя бы увидеть родителей и сестру, иногда мне кажется, что и они меня забыли.

Ни одна живая душа не знает об этом дневнике, мне даже любопытно, чтобы сказал Крис, если бы обнаружил его, скорее всего он бы не стал читать, ему это все кажется скучным и ненужным, но, наверняка, ему бы не понравилось, что я с такой рассудочностью излагаю здесь все детали наших отношений, он ужасно романтичен, этого только слепой не заметит. Я даже полагаю, что он всерьез воспринял мои рассуждения о комнате, только потому, что в его глазах это многообещающее приключение.

По моей просьбе мы после возвращения стали жить вдали от города, в результате ему надоело ездить в студию за пятьдесят километров, и он всем предложил переселиться в собственный дом со студией, по счастью, огромный, пока идет окончательная запись "Пылающей комнаты". А музыка получилась действительно отличная, я правда категорически против ее вытягивания на "должный уровень" за счет компьютерной обработки, но Крис говорит, что без этого сейчас не делается ни одна вещь.

Поначалу толпа народу, хотя все они и живут в одной части дома, а мы - в другой, меня серьезно угнетала. Но потом мне это даже начало нравиться.

С ними приятно работать. Джимми, что называется, человек моего круга, очень открытый, но явно с комплексом несостоявшегося интеллигента. Читает Гибсона и страдает от того, что никак не может привыкнуть к его стилю. Патрик, которого все зовут Крошка Пэтти, замечательный тип, весь в себе и постоянно ест сладкое. Он привез с собой вагон шоколада и постоянно норовит всех угостить, причем запивает его виски. Непонятно, как в эту компанию попал Арчи, у которого жена, двое детей и четыре собаки. Он выглядит, как постоянно борющийся с наступающим хаосом криминала горе-полицейский, очень добродушный, но требовательный. Все их записи превращаются в сплошной цирк, в который я, как ни странно, вписался довольно удачно.

Если бы не Элис. О ней я не могу сказать ничего хорошего, хотя Крис и уверяет меня, что это "женщина с головой и к тому же очень надежная". Она стала его имиджмейкером случайно, так он меня уверяет, я же подозреваю, что то, что он считает случайностью, ею было заранее задумано и просчитано. Ее привел знакомый Криса, после концерта в K***. Это женщина среднего роста, брюнетка, всегда элегантно одетая, но почему-то, как правило, в серое. Ей лет тридцать и, насколько я понимаю, она давно, сильно и безнадежно любит Криса. Но любит не так, как это бывает с неразделенным чувством у женщин, а с какой-то скрытой, очень глубокой агрессивностью. Я замечал, что она единственная, кому позволяется говорить Харди колкости, кроме меня, разумеется, но в отличие от нее, я это всегда делаю наедине. Впрочем, ее нападки носят объективный характер. Меня она явно ненавидит и обращается со мной очень почтительно, но прецедент все же имел место.

В доме есть огромная столовая, специально для торжественных обедов и, когда была записана первая часть альбома, Крис всех пригласил отметить это. В столовой целую стену занимает огромный роскошный балкон в венецианском стиле, он увит виноградом и какими-то экзотическими вечно цветущими растениями. В общем, место безупречно подходяще для созерцания окрестностей, особенно на закате, с него видны старые, уже ставшие декоративными ветряные мельницы, и для окончательной идиллии не хватает только маленького стада овечек с пастухом и флейтой. Ночью же покрытые мраком холмы напоминают мрачные пейзажи Розы, под усыпанным звездами августовским небом.

На ужин в результате должны были собраться Марта, менеджер по, так сказать, бытовым вопросам, Элис, группа, я, Крис и еще человека три из тех, кто помогает раскрутке диска, представители от своего босса, с которым и был заключен контракт. Даншен получил приглашение, но отказался из-за каких-то неотложных дел. В последнее время я вообще с ним редко сталкивался. Все обещало быть весьма пристойным. Крис оделся просто, без претензий, джинсы и футболка и, разумеется, свой браслет "девственницы", как я именую его втайне от него, и который я терпеть не могу, больше, чем его ремни с пряжками от Каррерас.

А вот Элис всех поразила. Она была на этот раз не в сером, а в красном платье, с высокой прической из блестящих темных волос, яркая, как звезда, но по-прежнему отталкивающая. Когда все уселись за стол, я подумал "И что это нашло на Криса, что он решил дать такой благопристойный прием вместо нормального дебоша в каком-нибудь клубе?". Ребята от босса оказались любителями анекдотов, развязными, но свое дело знающими, все много пили, спорили черт знает о чем. Я сидел по левую руку от Криса, рядом со мной сидела Элис. Крис ожесточенно обсуждал чей-то проект и все время хохотал, пытаясь то ли завести, то ли вывести из себя одного из парней от босса, все шло как надо. Те, кто хотел, потихоньку разбредались из-за стола и перемещались в соседние комнаты, где подавалось кофе и небезызвестные сигары. Я вышел покурить на балкон. Я, вероятно, никогда не смогу забыть то странное чувство, которое охватило меня при виде мира, объятого мраком ночи и тишиной, такой глубокой, что ни один листок на деревьях не шевелился, залитый светом, шедшим сквозь множество стеклянных дверей. Призраки мельниц на горизонте стояли торжественно и одиноко. Я вдыхал пьянящий запах цветов и курил, и снова меня посетило странное чувство, что, быть может, все это только сон, а на самом деле утром мне предстоит проснуться в своей комнате и услышать за дверью голос сестры: "Тэн, хватит спать, кофе готов, он остывает". Я услышал, как кто-то быстро прошел за моей спиной, и оглянулся, на балкон вышла Элис. Мы посмотрели друг на друга.

- Позвольте мне прикурить от вашей сигареты, - обратилась она ко мне, доставая из пачки длинную тонкую сигарету и зажимая ее зубами.

Я протянул ей сигарету.

- Вы меня недолюбливаете, Тэн, не так ли? - спросила она, глядя на меня пристально и при этом улыбаясь.

- С чего вы взяли, - возразил я, - мне все равно.

- Я вам не верю, - продолжала она, - вы думаете, я предвзято отношусь к вам из ревности? - она подняла свои длинные тонкие брови.

"Она умнее, чем можно было ожидать, еще умнее, чем я думал", - заметил я про себя.

- Знаете, чего мне до сих пор не понятно, - говорила она, - мне непонятно, как вы, а вы ведь художник и человек со вкусом, я в этом не сомневаюсь, могли опуститься до того, чтобы стать его игрушкой.

Мне сложно передать насколько сильно меня уязвили ее слова. Но я ничего не ответил.

- Я ведь сама приводила к нему мужчин, однажды даже привела своего бывшего любовника, ему нужны были деньги, а Крис всегда хорошо платил за ночь, у него всегда были проблемы в постели, а особенно когда он женился на Мерелин. Теперь вы понимаете, что я не имею на него никаких видов? У нас сугубо деловые отношения.

Она подошла ко мне ближе и заглянула мне в лицо. Я глубоко вздохнул.

- Элис, - сказал я наконец, - меня не интересует все, что вы говорите, поэтому прошу вас не продолжать ваши откровения.

- Вот видите, - разочарованно отозвалась она, - вы обиделись на меня, а ведь я хотела только сделать вам предложение. Если когда-нибудь вы захотите отомстить Крису за все унижения, а когда-нибудь вы поймете насколько это унизительно для вас, увы! Вам нужны деньги, как и моему бедному Ричи, так вот если вы надумаете свести с ним счеты, позвоните мне и располагайте мною от корней волос до кончиков пальцев.

Она резко повернулась на высоких каблуках и вышла с балкона.

Разговор оставил у меня крайне неприятное впечатление. Я начал сомневаться в том, что она действительно влюблена в Криса, а если даже и влюблена, то у нее весьма извращенная фантазия. Допустить мысль, что ей нравлюсь я, это все равно, что признать абсурд основным жизненным законом. После этого столкновения я тут же удалился в нашу половину дома и лег в постель. Я лежал в темноте, и то был первый раз в моей жизни, когда я позволил себе лить слезы. До сих пор я относился ко всему вокруг с интересом, и он защищал меня от ран и чрезмерно сильных эмоциональных потрясений. Но сейчас этот интерес был утрачен. Жизнь не казалась мне чем-то заслуживающим изучения. Я впервые задумался над тем, о чем боялся думать - о неотвратимой конечности всякого дара. Имеет ли значение, каковы истинные чувства Криса и его движущие мотивы, будь то скука, сексуальные комплексы, стремление эпатировать публику или настоящая страсть? Я самоуверенно полагал, что моя миссия заключается в своевременном вмешательстве в его жизнь, может быть я заблуждался и моя миссия заключалась в том, чтобы научить его страдать, чтобы затем, наконец, он обрел покой, семью, жену, детей, стабильную человеческую жизнь. Нет, с таким голосом, как у него, этот вариант явно не подействует. Мои мысли целиком сосредоточились на пылающей комнате. Я словно забыл о существовании моего друга. Я пытался понять, чего они хотят от меня, в чем я сделал осечку, и как мне следует поступить дальше, чтобы исправить ситуацию. У меня было два выхода - на выбор. Первый - отправиться к конечной цели немедленно, второй - сделать еще одну попытку, позвонить Торну и попросить его о встрече, рассказать ему все о моем прошлом, настоящем, о Томасе, о Генри, о... Фигура Джеймса Торна приобретала в моих глазах все большую притягательность. С ним я связывал возможность избавиться ото всех неприятностей. А между тем я прекрасно отдавал себе отчет в том, сколь дик был это порыв. Я встал и стал методично разыскивать среди своих вещей скальпель, наследие моего деда-хирурга, как и широкую прочную резинку, я всегда возил их с собой, на всякий случай. Я не был болен и не был пьян, я спокойно вошел в ванную, включил воду погорячее и прикрыл дверь. Уже лежа в ванной, мне вспомнилась ночь на пристани, "ни одно переживание не может длиться вечно и любовь тоже не является исключением" - это была строчка из книги о Шелли. Я невольно улыбнулся тому, насколько прочно литературные архетипы властвуют в моем сознании, и перетянул руку повыше локтя. Постепенно вена на сгибе становилась все заметнее, я пождал еще немного, прислушиваясь к пульсации крови в руке и затем аккуратно дважды полоснул скальпелем, кровь потекла, поначалу даже брызнула, но затем стала сочиться тихо и умеренно. Я опустил руку в горячую воду. Боль я чувствовал лишь слегка, мне нравилось наблюдать за тем, как вода постепенно приобретает розоватый оттенок, гармонируя с перламутровым покрытием ванной. Я закрыл глаза и положил голову на мраморный выступ. Мне не было плохо, и, главное, не хотелось ни о чем думать. Так шло время, сколько, я не знаю.

Я пришел в себя и почувствовал страшную тошноту, было такое ощущение, словно внутри меня кровь превратилась в расплавленный свинец. Вероятно, это было следствием упавшего давления. Крис наклонялся ко мне, и на его лице была растерянность, делавшая его похожим на ребенка, который вдруг потерял мать и не может понять, почему же она больше не в состоянии ответить на его зов. Я обвел глазами комнату, никого кроме него, не было рядом, я лежал на кровати с крепко перевязанной рукой. "Значит все-таки успел", - не без разочарования подумал я.

- Ты вызвал врача? - спросил я его.

- Да, - ответил он, - Элис сказала, что мы во время вошли.

При упоминании этого имени я усмехнулся.

- Ты поедешь со мной в больницу? - спросил я.

- Да, - тем же тоном ответил Крис.

Меня привезли в больницу, а я бы предпочел Пылающую комнату. Но, видимо, Пылающая комната отвергала меня, как ненужный сорный предмет и я годился только на то, чтобы быть пациентом доктора Барта.

19 августа 2001

Мы ужинали вдвоем. Я ел с аппетитом, после своей неудачной выходки, я чувствовал потребность восстановить свои силы. Крис, наоборот, не ел ничего, а только пил по старой привычке джин прямо из бутылки.

- Вот скажи, - сказал он, стараясь быть спокойным, - что на тебя нашло, Тэн?

- Не знаю, - искренне ответил я.

- Как же мы войдем в эту чертову твою комнату, если один из нас умрет? - спросил он, несказанно удивив меня тем, что он так отчетливо держал в сознании наш давний ресторанный разговор.

- Ты думаешь, мы в нее должны входить? - поинтересовался я.

- Ты же сам так сказал, - ответил он с недоумением. - Ты же с меня слово взял. Я разве его нарушил? Чем я тебе не угодил?

- Да ты тут ни при чем, Крис, - возразил я, - и потом понимаешь, я вообще не могу быть уверен, что эта комната существует, что это не продукт моих фантазий, галлюцинаций, бреда какого-нибудь.

Крис встал и начал ходить по комнате из угла в угол. Я продолжал есть, не глядя на него.

- Хорошо, - согласился он, - ну, нет твоей комнаты и черт с ней, что же это значит, что нас тоже нет, - он схватился за свое плечо, как будто желая удостовериться что он все-таки существует как физическая реалия. - а наша любовь, я ведь люблю тебя, это тоже галлюцинация? - он подошел ко мне и опираясь на спинку стула навис надо мной как скала. Я прекратил есть.

- Я не знаю, - ответил я, - я многого не понимаю. Кто, например, эти статьи писал о тебе и корпорации "Vista", почему ты все это не опровергаешь?

- Какая еще корпорация? - спросил он, с искренним изумлением.

- Есть такая корпорация, - пояснил я, - она выпускает игру, игра тоже называется "Пылающая комната". Геймеры, хакеры, программисты на ней зациклены, потому что тот, кто выиграет, получит, какой-то очень выгодный контракт с корпорацией, ну понятно, что выиграть не каждый может, для этого надо быть профессионалом.

- Терпеть не могу компьютеры, - с неистребимой ненавистью заметил Крис и отошел от меня, даже отшатнулся, как будто я был тем самым воплощением ненавистного ему мира IT.

- Ты их не любишь, но это не значит, что они не существуют, - возразил я, - ты поешь, хорошо поешь, тебя за это носят на руках, это прекрасно, но есть и другая жизнь, например, жизнь программиста, он всю жизнь имеет дело с компьютером и вот вдруг два ваших мира пересеклись в одной точке, что-то случилось, что-то заклинило.

Он посмотрел на меня своими зеленоватыми глазами с наивным доверием человека, который вдруг услышал, что, оказывается, высшие виды в ряду эволюции произошли из низших. При всей его дикой разнузданности в нем была какая-то невежественная невинность достойная викторианской эпохи.

- А ты откуда, из какого мира? - спросил он, вероятно, первый раз за все время, задавшись этим вопросом.

- Ты хочешь знать по каким законам живут люди той среды, из которой я происхожу?

- Ну да, - подтвердил он.

- Я вырос в семье, где считалось необходимым дать детям хорошее образование и не просто хорошее, а как можно лучшее, сделать человека эрудитом, интеллектуалом, размышляющим над смыслом жизни, законами развития общества, этикой и эстетикой, над проблемой сосуществования добра и зла.

Крис слушал меня с явным интересом.

- Я как старший ребенок должен был унаследовать профессию отца, но получилось, что больше она пришлась по душе моей сестре. Мне нравилась графика, я мечтал стать художником. С детства мне внушались принципы общечеловеческой этики - не причинять зла, не лгать, не предаваться низменным страстям и прочее. Короче, я собирался окончить университет по специальности графика, получить хорошую работу, дизайнера или еще что-нибудь, жениться, завести детей, пить чай вместе со всей семьей и ездить по выходным на пикники. Читать моих любимых авторов и...

- И ты бы не сдох от скуки? - с несказанным удивлением поинтересовался Крис.

- А ты, разве ты не дохнешь от скуки, - возмутился я, - ты нажираешься до бесчувствия, куришь всякое дерьмо, трахаешься с кем попало, женишься на каких-то чудовищах, вроде этой твоей Мерелин, потому что это престижно.

- Но я ведь пою, - возразил он с чувством собственного достоинства, - мне это можно, я не хочу жить как все, как мой отчим, как Арчи, как ты только что рассказывал. Я хочу... света... - он задумчиво протянул последнюю фразу. - А что ты говорил про корпорацию?

- Тебя обвиняют в том, что ты их рекламируешь и за счет популярности их игры собираешься продать свой новый диск.

- Вот сволочи! - воскликнул он в праведном гневе, - да кто они такие, чтобы я их рекламировал, где ты это дерьмо откопал?

- В газете, мне Бобби показал.

Крис приуныл и долгое время ничего не говорил. Но потом вдруг ожил.

- Скоро наша презентация, вот я устрою им рекламу, - пообещал он.

- Только не надо скандалов, Крис, - осторожно попросил я, - меня ведь разыскивают.

- Да ты тут ни причем, я эту корпорацию разнесу, - пояснил он.

- Нет, не надо, - настаивал я, - лучше проигнорируй все это. Не надо привлекать к себе и ко мне внимание.

В конце концов, он явно остался при своем мнении.

6 сентября 2001

Перед самой презентацией произошла странная вещь - сломалась многострадальная "девственница". Крис был вне себя от ярости, кидался всем, что попадалось под руку, орал на менеджеров, требовал, чтобы Марта немедленно заказала дубликат, уже второй, а когда понял, что сделать его все равно не успеют, закрылся в комнате и никого не желал пускать к себе. Приехала Элис и, посмотрев на меня с притворной нежностью, сказала:

- Вам придется с ним поговорить, нельзя срывать это мероприятие, Даншен предупреждал, что это обернется катастрофой.

Я подошел к двери и тихо постучал. Крис не ответил. Я постучал громче. Ключ в замке щелкнул, и дверь открылась. Крис стоял и смотрел на меня.

- Можно войти? - спросил я его.

Он отошел, пропуская меня, и опять закрыл дверь на ключ.

- Все будет нормально, - сказал я, опускаясь рядом с ним на пол, - тебя ждут, пора ехать.

- Я спросил Бобби, где эта корпорация находится, чтоб ей пусто было, - заговорил он, - а он мне в ответ, что де нет ни адреса, ни телефона, а на обложке этой их коробки с игрой какие-то руины, ну замок такой, в пламени. Вон на столе лежит.

Я подошел к столу и взял коробку. На ней действительно был изображен замок, но при всем моем знании архитектуры я не мог бы охарактеризовать его стиль, может быть, его и вообще не было, а это была только выдумка дизайнера.

- Ну и что ты переживаешь? - спросил я.

Крис покачал головой.

- Давай собирайся, - поторопил я его, - тебя Элис ждет. - Я положил ему руку на плечо. - Я не поеду, то есть я поеду, но не буду выходить из машины.

Он нахмурился.

- Ты меня стыдишься? - спросил он

- Тебя? - не понял я.

- Ты стыдишься нашей связи, да?

- Я стыжусь себя, Крис, того, что я туп, и не могу тебе ничем помочь и себе тоже.

- Почему ты не можешь просто радоваться жизни, просто любить?

- Потому что слово "просто" в нашем случае неуместно.

назад  продолжение