НА КОГО ПОХОЖ АРЛЕКИН



 8.

Было время, когда о Западе мы знали ровно столько же, сколько о жизни на других планетах. Когда железный занавес немного приподняли, в Россию хлынула лавина мусора, хотя мы все пребывали в иллюзии относительно высокой духовности Запада. Но народ сам разберется и все устроит с Божьей помощью, обустроит Россию. Божья Матерь опустила свой покров на мою страну, и весь сор будет выметен. Вы помните то лето, когда страну особенно лихорадило, а лето было особенно цветущим, благоухающим и солнечным? Господне лето тысяча девятьсот девяносто второго. Большинство не заметило этого благодатного времени, потому что некогда было остановиться, оглядеться и вслушаться в тишину... Небо над Россией наконец-то было открыто. Да вы понимаете ли, о чем я говорю? Небо было открыто! Снизошла благодать, а мы как-то и не заметили среди забот и мелочных обязанностей. Но после такого лета, уверяю вас, ничего страшного уже не будет! Все страшное позади. И праведники на земле нашей еще есть, и сила богатырская не иссякла. В один из дней того лета я ехал в вагоне зеленого пригородного поезда, и напротив меня сидел обычный, скромно одетый парень. Я смотрел в окно на леса, поля, сады и застенчивые кладбища. Мне верилось, что замороженное на время величие русских земель возвращается и что скоро оживут усадьбы и будут петь соловьи в рощах... Тот парень поймал мой взгляд и как-то в ход мыслей ответил на май не прозвучавший вопрос: "Да, именно так и будет. Божья Матерь над Россией". Он сказал это так просто и тихо, что я вдруг поверил ему. Это неслыханное дело, просто невероятно - я, циничный насмешник Найтов, вдруг так легко поверил ему и кивнул головой! Кивнул головой, в которой столько мерзостей и мусора... Тот парень со своим тощим рюкзаком сошел на какой-то глухой станции, а я вдруг догадался, что это был Он. Это он среди нас, и только что Он сидел напротив меня, и я не узнал Его...

Кто мне Россия? Мать? Жена? Сестра? Незнакомка? В детстве моем и отрочестве была матерью, потом стала женою, а теперь - как двоюродная сестра в Чердынцевской губернии... Живет как-то там, но даже письма не доходят. Сколько раз в пьяном припадке я порывался взять билет не на тот самолет. А теперь уж и не знаю, какая она, моя Россия. Совсем другая, неизвестная страна - приехать как домой уже не получится, а туристом не хочу. Да и не к кому мне приезжать - таких людей, ради которых это стоило бы делать, уже нет. Или почти нет. К тому же, лирический герой не всегда имеет власть изменить ход повествования...

Хватит, хватит, арлекины! Занавесьте луну черным, заканчивайте представление, гасите свечи, подайте мне бобровую шубу и сани. Сяду в сани, запахнусь в шубу, и пусть мчат меня кони. Зачем так ярко горят звезды? Зачем так ярко?

- А теперь выбирай дорогу, барин, - обернулся кучер с красным кушаком, - в Россию или к Денису?

- Гони к Денису, мужик, Денис дороже России.

* * *

Холодно моим арлекинам зимой - или русские морозы им непривычны, или одеты не по сезону? Зябнут, растирают покрасневшие уши, замерзли как Маугли. Ничего, ничего, сейчас я достану из кармана серебряную фляжку с коньяком - согреемся.

- Денис, хлебнешь?

Он молча берет флягу. Пригубил и закашлялся.

Мы едем в грязном вагоне пригородного поезда на дачу к Рафику, который пригласил нас провести несколько дней в его "поместье". У меня были другие планы, но Денис почему-то уцепился за это приглашение - видимо, такое отступление от нашей каникулярной программы казалось ему многообещающе-романтичным... старый дом среди зимнего леса, вечера у камина, зимняя замкнутость и одиночество вдвоем. Звонил вчера твоей маме в больницу - отчитывался, можно сказать, а заодно выпросил ненужное разрешение "провести несколько дней за Волгой, на даче у близких друзей... Да, это семейная пара... да, мальчик очень подружился с моим племянником, не беспокойтесь ни о чем..." Я пролепетал в трубку кучу ненужного мусора, а вдова растрогала меня своей патетической фразой: "Благословляю вас, Андрей Владимирович, на любые ратные подвиги! Денису с вами хорошо, и я спокойна. Спасибо вам, спасибо". Я пожелал ей скорейшего выздоровления, но в глубине моей души какой-то чужой человек желал ей скорейшей смерти. Не пора ли вызывать того самого таксиста? Мальчик будет принадлежать только тебе... Гроб уже обивают. Слышишь, как стучит молоток? Нет, это сердце мое стучит - бьется как рыба об лед. Парное, теплое мое сердце подадут Денису на золотом блюдце с укропом и сладким перцем, скажут: "Кушай, мальчик, пока не остыло..." Денис разрежет сердце и найдет в нем ржавый ключик от моей квартиры, стертую медную монету и жемчужину. Мой милый мальчик, у тебя кровь на губах, возьми салфетку. Ешь меня и пей меня.

Мой компьютер только еще вычислял комбинацию смерти вдовы, анализировал события, расположение звезд, побочные действия дигидролизованного кодеина (абстиненция, ночной пот, хронические запоры, интоксикация), февральские морозы и скорость перерождения печени в жировые клетки; еще стресс, климакс, безденежье, бездорожье, безоружность и безнадежность. Скудоумный пейзаж за окном поезда похож на тихое, протяжное безумие, а небо... небо точно наскоро заколотили досками, солнышко едва пробивается сквозь щели. Хорошо, что я взял с собой коньяк. Не надо больше гробов. Да я же молиться должен о ее здоровье, а то сразу же найдется какой-нибудь дядя в Киеве, тетка в Саратове, или добренький директор детского дома будет покупать моему мальчику трусы "Кальвин Клейн" и конфеты... Да не посадят ли меня в тюрьму? О, мой дневник развлечет моралистов из зала суда! Перепечатают и будут давать друзьям и знакомым, чтобы развлеклись и подивились... Не слушайте меня, я безумен, меня за содомский грех Господь разума лишил, поэтому мне больше позволено - какой с дурака спрос?

...Длинный, длинный поезд. Снег в копоти. Замерзшая моча на стенах тамбура. Все какие-то огни, станции, на всем печать запустения и признаки глубочайшей анестезии. Единственно живой человечек смотрит на меня зелеными глазами. Мой Денис. Румяный, доверчивый и дикий. Я люблю Дениса. А вокруг - сплошная ледяная равнина.

Вы замечали, что разговоры в пути, в поезде особенно сокровенны? Это потому, что в пути мы находимся вне времени, на другой шкале теории относительности; все математические задачи о некоем субъекте, движущемся из пункта А в пункт Б не предусматривают вопроса о том, чем занимал себя субъект - возможно, что в это же время он был где-нибудь еще. Кроме того, не обладая способностью телепортации, вполне возможно находиться в пункте А и пункте Б одновременно. Мне же было абсолютно все равно, в каком пункте находиться - лишь бы с Денисом; если мы и разделены в географическом пространстве, то расстояние между мной и Денисом это и есть Денис.

Я люблю быть в пути - может быть, это неосознанные поиски утраченного времени и попытка бегства от самого себя. Если за вас некому молиться, смело отправляйтесь в дальнюю дорогу, а православные всем миром помолятся "о плавающих и путешествующих"...

- Я люблю поезд, - сказал Денис, оторвавшись от окна.

- А пароход?

- Ни разу не плавал на пароходе - наверное, тоже интересно. Но когда я был маленьким, я мечтал склеить огромный воздушный шар и полететь в дальние страны. Мне хотелось приключений и опасностей, я хотел быть героем... Скажу тебе смешное. Представляешь, я до сих пор не могу представить Землю шаром, а могу представить только плоскость, только огромный остров на спинах трех китов - или на спинах трех слонов, стоящих на ките - как рисовали в старинных книжках.

- Денис...

- Что?

- Денис, я люблю тебя.

- А?

- Я люблю тебя.

- Ага... - Денис шмыгнул носом и улыбнулся. - Я твоего мишку всегда с собой ношу, - бельчонок вытащил из кармана медвежонка и положил его на столик.

В тамбурах красные огни горят как лампадки, и даже ангел-хранитель не знает, на какой станции мне когда-нибудь придется сойти; когда-нибудь придется возвратить творцу свой прокомпостированный билет и помахать шляпой остающимся пассажирам. Счастливо оставаться, господа!

Полушутя-полусерьезно, но что-то вы далеко заехали, Андрей Владимирович - уж месяц за окном летит, места какие-то глухие... За пять минут до прибытия Денис уже стучит ногами от нетерпения, и мне почему-то приятно смотреть на его обшарпанные коричневые ботинки - старые несуразные ботинки со швом посередине.

На вечернем перроне холодно и пустынно. Снежинки плавают в рыбьем жире фонарей, а здание деревянного вокзала столь же призрачно, как и этот городок, забытый Богом, грязненький и спивающийся. Орангутанг в ушанке матерится в телефонной будке, на башне часы со светящемся циферблатом отстают на два часа и девять минут. Сначала показалось, что это луна, а не часы. Горящий циферблат жутко мерцал над заснеженной местностью. Денис взял меня за руку, точно боялся потеряться в снежной мгле.

Рафик обитал за рекой. Он должен был встретить нас на снегоходе у дебаркадера. Денис не знал про звероподобный "Буран", это должно было быть для него сюрпризом. Недоумевающий таксист подвез нас до безлюдной набережной, мы спустились к берегу по крутой деревянной лестнице с шаткими перилами - ступени обледенели, и спускаться пришлось с большой осторожностью. Бельчонок думал, что на другой берег нам предстоит переход по льду, и как будто испугался приближающегося издалека рева со снежным вихрем и горящей фарой. В этом белом облаке я увидел Рафика в валенках и дубленке. В горнолыжных очках и в шерстяной спортивной шапочке Раф был похож на авиатора первых фанерных аэропланов. Снегоход ревет как раненый зверь, Рафик уже издалека машет нам рукой - так торжественно, по-правительственному, как великий пилот Чкалов с облаков. Денис до сих пор ничего не понимает, но испуганное его удивление постепенно, по мере приближения товарища Чкалова на деревенском звездолете, переходит в экспрессию робкого детского восхищения... Выпендриваясь, Рафик столь лихо и круто развернулся, что едва не кувырнулся, чудом удержав равновесие... Я не мог удержаться от смеха и крикнул...

- Привет! Нельзя доверять такую технику эскимосам, уж лучше бы ты встретил нас с упряжкой собак...

- Здорово, Найтов и маленький принц, - орет Рафик, стараясь перекричать мотор. - А ты опять издеваешься, поэт непризнанный? Представляешь, забыл о горючем - в самый последний момент у местных аборигенов выменял на два пузыря... Хорошо, что у меня еще старые запасы в подполье... Ну садитесь, что ли? Поехали!

Раф был заметно выпивши, мне не нравилась его клоунская бравада, с которой он старался выписывать на льду иероглифы, но Денис хохотал в искрящемся вихре, его цветной шарф развевался на ветру, "Буран" подпрыгивал на неровностях и скользил по льду.

Уже когда стало видно огни на другом берегу, мотор вдруг захлебнулся и заглох - мотор прекрасно знает, когда заглохнуть, и Рафик напрасно матерился, молился и бегал вокруг снегохода как чукча. Разум Вселенной приготовил нам огненное испытание, и у того писателя в аду, который пишет мою жизнь, видимо, не на шутку разыгралась фантазия. В кошмарных снах ко мне приходят почти игрушечные волки с горящими глазами - демонические игрушки на день рождения мальчика, который не слушается своих родителей, страшные сказки перед сном для Андрея Найтова и его несовершеннолетнего принца.

Но волки были отнюдь не плюшевыми - Денис первым заметил этих милых собачек без намордников, он дернул меня за рукав и показал пальцем в молочную темноту: "Андрей, смотри - собаки!" Когда я увидел их приближающиеся силуэты, меня охватил панический ужас, ноги стали ватными - я вдруг услышал колокола собственного сердца. Я хорошо знал, что в волжских лесах водятся такие хищные зверушки, но никогда не предполагал, что мне придется с ними встретиться. Позже я узнал, что в ту зиму волков развелось особенно много и их специально отстреливали, сохраняя поголовье в приемлемых рамках.

Господи, хоть бы какая-нибудь спасительная рука обложила нас красными флажками! Рафик мгновенно протрезвел, увидев медленно надвигающуюся стаю. Нас было трое, а их - пятеро. Более всего я переживал за Дениса, который уже понял, с кем посчастливилось нам встретиться.

Я почему-то более всего боялся увидеть именно их глаза. Рафик стал нервозно возиться с зажиганием, а я уповал только на Господа. Я как мог успокаивал Дениса, который спросил, собираются ли волки нападать на нас. Нет, Денис, волки не нападают на человека, волки просто очень любознательные, они как собаки. А может быть, они и вправду не собираются нападать? Только бы не сделать какой-нибудь ошибки, но как владеть такой ситуацией? Господи, что делать, что же делать? Рафик, милый, заводи мотор... Рафик, они ближе... Боже, какой ужас. Я почему-то вспомнил Преподобного Серафима Саровского, который кормил сухарями дикого медведя в своем скиту... Неожиданно простое решение пришло в голову - меня в буквальном смысле осенило! Я попросил у Рафика спички или зажигалку, он же посмотрел на меня как на придурка, решившего выкурить перед смертью свою последнюю сигарету. Слава Богу, сам Рафик был курильщиком. Если бы он бросил курить, я, может статься, уже не писал бы эти строки. Мне был нужен открытый огонь. Они боятся огня! Пламя задувал ветер, но с помощью Дениса мне наконец удалось поджечь свой шарф. Фокус сработал! Увидев огонь, волки остановились! После того как сгорел цветной шарфик Дениса, Рафик вымочил бензином свою шерстяную шапочку и бросил горящий шар на лед. Волки неуверенно отступили, а потом, вслед за вожаком, развернулись и стали удаляться - медленно и гордо, как все хищники. Мы ликовали. Снегоход по неписаному закону, конечно, сразу же завелся. Денис прыгал от радости и хлопал по спине глупо улыбающегося Рафика... Это происшествие не было простой случайностью.

"Во-первых, луна в Скорпионе. Я уж молчу про Плутон и Марс, но Ювелир знает, где спрятана жемчужина; я видел всполохи огня под волжским льдом - место было выбрано с большой проницательностью. Под луной катались на коньках клоуны и кидались снежками - это были даже не снежки, а что-то кулинарное, в сахарной пудре. Мальчик, надо заметить, видел клоунов, и официант на снегоходе "Буран" (выпуска 1979 года) накануне видел меня во сне. Я повесил ему на шею ожерелье из мороженых вишен с волчьим клыком. Официантный пианист также был транспортирован в мечеть девятнадцатой зоны в сопровождении Трубача и двух Монголов (к слову сказать, у них хвосты волчьи на шапках)... О настороженном Найтове мне писать вообще лень - козел натуральный. Судите сами - я двадцать лет (!) готовил им мученическую смерть, уговаривал и задабривал бессердечных игв, скармливал им контробандный гаввах тоннами. Наконец получил разрешение, приготовил поэту с мальчиком третье рождение в Швейцарии, а он Серафиму Саровскому молиться стал! Идиот, совершенный идиот - волков испугался!.. Сидят теперь за Волгой и пьют водку от радости, не зная, какого подарка лишились. Такой подарок, такой огромный! Что ж, плод упал на землю, будем ждать следующей осени и нового урожая, новой земли и нового неба. Какой, однако, ливень был вчера в Нью-Йорке! Пастух гнал черное облако на Флориду. Мне страшно, мне очень страшно. Это просто страх. В сущности, существуют только две эмоции: любовь и страх, остальные - производные. Меня вызывают в Тибет. Писать заканчиваю, потому что в окно влетела сиреневая птица с тонким длинным клювом... Надо же, какой длинный клюв! Клюв немного загнут на самом конце, а ее когти точно позолочены. Какая смешная, право, птица - чего тут только не увидишь! И еще, напоследок, чтобы не забыть: православие русской зимы это и есть главная причина т.н. загадочности русской души... Боже, как все-таки трудно писать на могучем русском языке - другое дело итальянский, а на русском - точно жернова вертишь или мебель передвигаешь. До встречи в эфире. Красный арлекин."

...Дом издалека встречал нас горящим окном на втором этаже. "Это я лампу настольную включил, чтобы нам было веселее ехать на свет," - прокомментировал Рафик. Мы въехали на широкий двор, оббили снег с одежды и вошли в темные покои разоренного "дворянского гнезда". Уют этой берлоге придавал только аромат свежезаваренного чая с мятой, расстилающийся по холодным комнатам - в напоминание, что в доме обитает кто-то живой. Здесь не было фамильных портретов, старинной библиотеки, пузатой мебели с позолотой, фарфора и канделябров.

- Были у меня часы напольные и стол, инкрустированный черепаховым панцирем, - сказал Рафик, приглашая нас в гостиную, - но не успел спасти вовремя - все спиздили, что можно. Этой зимой в округе всех дачников обчистили... Вот в такое время мы живем. Одно утешает, что душу украсть не так просто. Вообще, здесь много было антиквариата, да бабка моя после войны все продала городскому театру - по дешевке тогда у нее все взяли, для чеховского репертуара. Ну а то, что уцелело, я к себе перевез, а сейчас для меня это "поместье" - просто убежище от житейских бурь. Только есть опасность спиться в одиночку, надо бы хоть собаку завести. Правда, соседи тут летом веселые - художники из Москвы. И еще, Андрюшка, тут один молодой фермер... ну нет слов, полжизни за ночь!

Осматривая гостиную, я увидел икону в красном углу и, приблизившись к ней, пришел в крайний трепет. Икона была образом Преподобного Серафима Саровского! Дрожь пробежала по спине мурашками, и я опустился на колени. Еще никогда я не молился так горячо, и даже не я, а сама душа, дух мой молились; я молился со слезами благодарности, точно само небо было открыто передо мной, живое мое небо. Было просто невозможно не понять, что всего минуты назад нам был явлен факт обыкновенного чуда; душа понимала это, но холодный, извращенный и циничный рассудок все переводил в разряд случайностей. У ошеломленного Рафика я попросил свечу - он принес простую стеариновую свечку и подал со словами:

- Ты что, Андрюха? Ты плачешь?

- Я? Я как будто... да! Я свечу хочу поставить перед этим образом за чудесное наше спасенье.

- Я предлагаю выпить по такому случаю. Ты что это, Денис, присел на краешке дивана как бедный родственник? Давай, разваливайся в кресле, ты у меня самый дорогой гость! Этот Найтов со своими непредсказуемыми эмоциями, я боюсь, тебя вместе с собой когда-нибудь в дурдом заберет... Ну давайте, мужики, я вас так долго ждал на этом блаженном острове, я вам так рад, вы просто представить себе не можете...

Рафик затопил камин. Весело затрещали сухие березовые поленья, стало еще уютнее. Свет зеленого абажура превратил комнату в аквариум с водорослями, тенями и бликами. Казалось, вот-вот начнется увлекательнейшая беседа старых друзей, зазвенят у ворот колокольчики, и другие - незваные, странные - гости придут на наш скромный пир... и бабушка Рафика в розовом шуршащем платье с декольте, в жемчужном ожерелье, странный доктор Редлих, почтальон с вишневой домашней наливкой, какой-то отставной генерал-вдовец с красавцем-сыном, две сестры милосердия, румяный священник, поэт-декадент с испитым оспенным лицом, неизвестная хорошенькая барышня с бисерной сумочкой, цыган с гитарой и много, много других, которые знали этот дом и которых нет, но которые опять заглянули на огонек зеленой лампы и застенчиво столпились в прихожей - не смеют войти. Заходите, заходите, милые, родные и долгожданные. Простите, мы читали ваши письма, сберегаемые кем-то за иконами в старых домах, мы растеряли семейные альбомы, мы не помним даже самих себя. Вы были лучше, чище и проще. Вы и сейчас живее нас. Утешьте, помогите или просто говорите до самого рассвета, а мы будем только слушать, только внимать...

Раф достал из подполья ледяную водку, и даже бельчонку в очередной раз было позволено пригубить за наш Великий Переход через Волгу. Кстати, я так и не сказал им, что нам покровительствовал Серафим Саровский - наверное, нужно было рассказать. Впрочем, сами когда-нибудь узнают.

Как славно и легко спится в этом доме, населенном добрыми и споспешествующими духами. Ночь трепетна и нежна. Денис кладет мне голову на грудь - я никогда еще не знал таких мягких, шелковых волос. Зимняя луна в окне над верхушками темных елей - там мороз и вьюга, там другая сказка, а нам хорошо и тепло вдвоем. Все-таки как мало нужно человеку для счастья. Как мало и как много... Если бы я был сейчас один, то бессонная ночь при лампе и тетради была бы мне гарантирована. Может быть, я написал бы кучу стихов высочайшей пробы, по секундам раскладывая дисбаланс разлуки, но вся поэзия не стоит и минуты, проведенной рядом с тобой. Даже мысль о встрече за гробом не утешает меня - ты нужен мне здесь, на земле, а не где-то там. К тому же, я имею весьма смутное представление о загробной жизни. Но здесь, в этом слое материальности, как же все хрупко и недолговечно, точно я прикрываю ладонями одуванчик, чтобы ветер не потревожил его... Только с тобой, Денис, я живу в настоящем времени, а без тебя - в прошлом или будущем. Я и после смерти хочу следовать за тобой вторым ангелом-хранителем (первым, первым!), следя, чтобы нога твоя не преткнулась о камень, чтобы ни один волос с головы твоей не упал. А сейчас спи глубоко и сладко, пусть белый филин принесет тебе добрые сны, в которых много русского солнца и любви, где ангелы сходят с неба по радуге, где всплакивают жаворонки и звучат неизреченные песни... Если бы я имел такое право, я сам бы сочинял тебе сны, сидя высоко в облаках, в своем сновиденческом кабинете - каждый сон я заклеивал бы в голубой конверт и отправлял бы с трубящей небесной почтой в светящуюся на глобусе точку: планета, страна, область, город, улица, дом, квартира.

Какая славная ночь! Рафику не спится - шлепает по коридору, кашляет надсадно, спускается по скрипучей лестнице. Он много курит и пьет и почти ничего не ест, на чем держится? Живет на спирте и горячем дыме. Но выглядит, как будто, неплохо, хотя уже заметно, что молодость его становится моложавостью. Какой он одинокий и какой добрый человек! Я до сих пор не знаю его. Он умеет прощать и уступать, всеми покинутый, всеми обманутый. Пианист милостью Божьей, а играет в кабаке, без ста грамм за клавиши не сядет - руки дрожат. Да и я сам свою поэзию могу загнать в кабак, разметать бисер перед свиньями. Мне захотелось сказать хотя бы несколько добрых слов Рафику - да, прямо сейчас, немедленно, потом будет поздно, или не будет внутренней потребности, как сейчас. Почему мы всегда так скупы на добрые слова? Я осторожно освободился из объятий спящего Дениса, скрипнул дверью и спустился вниз. Рафик сидит в кресле, тлеет в полутьме огонек его сигареты. Мерцают угли в камине. Уже начало светать. Раф улыбнулся мне и, как-то уютно запахиваясь в старый махровый халат, спросил:

- Ну а тебе-то чего не спится в медовый месяц?

- Раф, спасибо тебе... Раф, дорогой мой человек, спасибо тебе.

- Да за что, Андрюшка? Какой ты чудной, бля... - он глубоко затянулся и, запрокинув голову, выпустил дым через ноздри. - Андрей, ты знаешь, что я люблю тебя?

Я растерялся и опустил глаза. Рафик продолжал:

- Да ты не бери в голову, старик. Мне не надо от тебя взаимности, секса, разговоров при луне и вздохов. Ты просто рядом, и этого достаточно. Я вечный твой любовник, Андрей. Хочешь, я тебе Брамса сыграю?.. Нет, я завтра вам сыграю, а то твоего котенка разбудим.

Рафик бросил окурок в камин, плеснул в стакан водки, выпил залпом, потом опустился на колени и стал целовать мои руки. Эта сцена показалась мне если не дешевой, то жалобной. Да, к Рафику у меня осталась только жалость, но и этого было достаточно, чтобы по-своему любить его, - доброго, глуповатого, сгорающего.

 

 

назад  продолжение