НА КОГО ПОХОЖ АРЛЕКИН



 7.

Но откуда это инстинктивное и необоримое стремление все описать, классифицировать, разложить по ящичкам и составить каталог? Я изучал себя, но до сих пор отчетливо не определил свое отношение к миру, к Богу. Если и существует бес порока, то я не изводил его постами, молитвами и смирением, но вежливо воспитывал как трудного подростка с искалеченным детством. Денис, мой маленький инопланетянин, куда несет нашу утлую лодку, где секретная лагуна?

Нечто страшное произошло в Рождество. Страницы моего дневника мерцают огнем под этой датой, до сих пор я не могу вспомнить это без волнения. День тогда стоял просто сказочный, снежинки сверкали на белом вороте моей мягкой дубленки, зимнее солнце рефлектировало в хрустале искристого наста, ослепляло со звоном наледи и янтарных сосулек. День выдался звонкий, если еще вспомнить радостную перекличку колоколов над нашим Вавилончиком. Утром мы посмотрели скучнейшую индийскую мелодраму с яркими злодеями, положительными героями и смачными драками - надо заметить, что в этих наивнейших фильмах с заплетенными "вечными" сюжетами есть какая-то поразительная детскость и, как результат этого, убийственная достоверность - есть тот детский "меч правды", резко разделяющий добро и зло.

Днем мы пообедали в плавающем ресторанчике у речного вокзала, где традиционный бифштекс традиционно не поддавался традиционно тупому ножу. Солнечный зайчики прыгали по открахмаленной скатерти, и облака в иллюминаторе были похожи на ватных зверей, жестоко расстрелянных разрывными пулями. В благодарность за облака я щедро расплатился с заспанной официанткой, у которой лиловые варикозные вены просвечивали сквозь бронзовые колготки. Я почему-то опять вспомнил Алису, долго вертел в руках искусственный георгин, а ты примерял мои очки и смотрелся в ромбовидное зеркало с приклеенными бумажными снежинками - в этих очках ты был похож на белку, улетевшую на экзотические каникулы, особенно когда улыбался и показывал лопатки передних резцов. Портвейн почему-то благоухал жжеными перьями, и с каждым глотком все ярче загорались светильники в пустом зале. Но присутствовало отчетливое ощущение того, что вот-вот грянет веселая музыка и сотни арлекинов отразятся в ромбах зеркал, ночующих в своем вечном одиночестве. На набережной ветер трепал российский флаг над зданием вокзала, и мне подумалось тогда, что мне совершенно безразлично, какой над нами теперь будет флаг, потому что кончилась странная и, наверное, великая эпоха.

По дороге к храму мы молчали. Золотые глаза фонарей смотрели в ночь. Пустят ли в церковь карнавальную толпу моих арлекинов с вином и розами? Но и они идут поклониться нашему младенцу - трепетно и нежно. Я казался себе до смешного величественным и благостным, точно это меня сейчас облекут в золотые ризы и я начну священнодействовать, а Денис будет стоять рядом с длинной общей свечой. Мы вошли в храм Покрова Божией Матери через южные ворота. Здесь было надышано и тесно, паникадила мерцали в полумраке, и точно сквозь облако золотой пыли выплывал нам навстречу алтарь с праздничными одеждами священнослужителей; у восточной стены был высвечен уголок с деревянными фигурами Марии и Иосифа, младенец лежал в яслях, украшенных сухими полевыми цветами, трещали свечи, и яркая звезда в морозном окне была та самая, вифлеемская, остановившаяся над нами. В церкви у меня иногда появлялось предчувствие скандала, и я сам не знаю почему... На этот раз среди всей тишины действительно грянул гром, и земля едва не разверзлась подо мной, когда кто-то в толпе осторожно дернул меня за рукав. Я обернулся и увидел грубо слепленное лицо местного юродивого с влажными губами и ржавой щетиной. Он дебильно улыбнулся и показал мне забинтованный палец. Поначалу все это выглядело комично, но холод тихого ужаса обуял меня, когда дурачок шепеляво вымолвил, брызгая мне в лицо слюной: "А меня за содомский грех Господь разума лишил". Он тихо засмеялся и опять показал мне свой изуродованный палец. Слава Богу, Денис не расслышал этого убийственного кликушества, но мой праздник был окончательно испорчен. Кажется, даже стены задрожали от жуткого шепота. Но как он "вычислил" меня, этот слабоумный персонаж, как он не ошибся в венозной толпе рождественского народа? Какой сложный пасьянс, однако, разложился с поразительной точностью - уж я-то знаю, что коинцидентов не существует! Мне поставили шах как мальчишке, преувеличивающему свои таланты. Я сжимал в кармане вспотевшие банкноты и на выходе опустил их на нужды храма в железную копилку. Не откупишься!

Я решил не рассказывать Денису об этом казусе - тем более, что его в этот волшебный вечер ожидало несколько сюрпризов. Моя примитивная фантазия долго искала достойный подарок на прилавках коммерческих магазинов, и наконец мой вселенский романтизм и практичность воплотились в двух предметах: настоящий, черный баскетбольный "Рибок" и надувной прозрачный глобус, символически предвосхитивший мои будущие скитания по нашему маленькому переливающемуся шарику. Увидев новенькие кроссовки, ты вдруг застыл как гончая перед прыжком, едва ли не на цыпочках подкрался к столу и с затаенным дыханием погладил черную кожу и флуоресцентные зигзаги. Придя в себя, но все еще не веря своим глазам, ты попросил разрешения примерить свой подарок. Я помог тебе зашнуровать этих монстров, в язычки которых были встроены воздушные помпы. Подкачав бутсы, ты запрыгал; кроссовки пружинили, аппетитно поскрипывали и подбрасывали счастливого их обладателя к звездам, к новым свершениям и рекордам, которых никому не побить. Глобус ты надул сам, материки и континенты обрели форму, запестрели незнакомыми странами и городами. Мы перебрасывались надувным земным шариком, точно весь мир был в наших руках и ветер странствий уже погонял наш маленький кораблик. Вот особенно любимый мною снимок: хрупкий, стройный мальчик с надувным глобусом в руках. Кажется, он вот-вот улетит в небо со своей геополитической игрушкой. Пусть это звучит патетически, но в тебе я уже видел черты нового человека, который забронировал свое место в двадцать первом веке - счастливого человека. Я был безумно счастлив с тобой, но всегда чувствовал, что до абсолютного счастья мне, как обычно, не хватает каких-то пяти минут. Впрочем, именно этих пяти минут мне недостает всю жизнь, несмотря на то, что часы я всегда ставлю на пять минут вперед.

Третий сюрприз приготовили Прекрасные Феи. Правда, моими руками - мороженое "Пломбир" с абрикосовым сиропом, немного солнца и меда, шампанское с ананасовыми дольками. И не забудьте завязать глаза своему любовнику, когда будете потчевать его заколдованными вкусностями. Не пора ли внести немного десертной магии в любовную игру? Разве не за драгоценным нектаром летят золотые пчелы, опыляя заветную завязь? Какой амброзией питались боги, есть ли такой фармацевт или безумный химик, способный синтезировать небесный эликсир? Душа пожирает облака как американский попкорн в старопорядочном кинотеатре. Шелли, Шелли, мой дорогой поэт, где взять медового вина в гиацинтовых бутонах, от аромата которого сходят с ума вампиры и летучие мыши в старинных замках? Мне кажется, я слышал их бормотание и визг, когда готовил любовный десерт на ночной кухне.

Так змеи сбрасывают кожу, как мы сбросили свои одежды. Я с неистовой силой обнимаю твои колени, завязываю тебе глаза, приношу драгоценные дары и начинаю кормить тебя как птенца. Улыбка скользит по твоему лицу, абрикосовый сироп блестит на детских губах. С завязанными глазами ты угадал все ингридиенты и, запрокинув голову, пригубил шампанского; я нежно целую твои влажные губы, пью твое свежее, чистое дыхание и... тут арлекины вынуждены опустить занавес, потому что в зале сидят дети. Аплодисменты первой скромности.

Сейчас я могу по минутам воспроизвести в основательно пропитой памяти наши рождественские каникулы. Надо отметить, в тот волшебный вечер дуэт саксофона и флейты прервали незапланированные гости, которых нельзя по-своему не любить, потому что они были неплохими героями первого акта жизни Андрея Найтова - им были суждены только этапные роли, но они играли их с блеском. Я имею ввиду рыжую Гелку и слегка циничного Рафика в вытертых джинсах и белом пиджаке. С наэлектризованной шевелюрой и растерянным взглядом Раф напомнил мне диссидента и правозащитника откуда-то из семидесятых. Я никого не приглашал на рождественский ужин, но они поставили меня уже перед фактом своего появления. Раф завалился с двумя туго набитыми сумками со всем а-ля-картэ своего ресторана. Увидев Дениса, он присвистнул, с удивлением посмотрел на меня, потом опять на испуганного бельчонка... погрозил мне пальцем и с винным ароматом прошептал на ухо: "Это что за педушка?" - но тут же смутился и потрепал Дениса за волосы: "Привет, тушканчик! Ваше очаровательное фото я уже видел в архивах этого гестаповца". Денис настороженно рассматривал Рафика и краснел от смущения. Я разрядил паузу выстрелом из пневматического пистолета. Мои актеры вздрогнули от неожиданности. Я пригласил их на ночной пир.

Харчи из гадюшника оказались совсем неплохими. Мы собрали царский (по тем временам) стол... белорыбица с хрустящими солеными огурчиками плыла по ручейкам холодной столичной водки; медовая дыня, в которую так убийственно красиво и мягко входит широкий нож, киевские цыплята с хрустящей корочкой и даже черная икра, которую Рафик назвал браконьерской. Три бомбы "Цинандали" покачивали полными боками, мандарины пахли детством, а увенчивали стол звезды армянского коньяка. Гелка просто не могла не прийти на наш экспромт, потому что у рыжей лисы острый нюх на спиртное, она за километры чувствует полную чашу. Осыпанная снегом снегурочка прискакала в осенних сапожках, долго растирала замерзший нос в прихожей и так усердно красила губы, что на месте кукольного ротика появилось нечто, похожее на кровавую рану. Я строил ей рожи в зеркале, но Гелка была сосредоточенно-серьезной, со звонко натянутой стрункой внутри, как всегда выглядят алкоголички в период воздержания. Я обнял ее со словами: "Сейчас мы тебя обогреем, блудница". Увидев на вешалке детское пальто, она спросила:

- Чья это бедная шкурка, Андрей Владимирович? Вы стали педофилом?

- Думаю, что нет, просто у меня сегодня внеклассная работа. Его зовут Денис, и, пожалуйста, постарайся не брызгать ядом после третьей рюмки...

Бельчонок ерзал на стуле и следил за мной, точно ожидая моральной поддержки. Я подмигнул ему - и он заулыбался. Мы были с ним в тайном заговоре, наши нежданные гости ревниво чувствовали свою очевидную второстепенность. Мне, конечно, было немного неловко за своих неприкаянных друзей, но я же любил их! В конце концов, у нас было много общего - мы не были обывателями. Денис, пожалуйста, застрели меня своими руками, если я стану смотреть телепрограмму "От всей души" и читать современные исторические романы...

Да, память как игральный автомат вдруг выдает при счастливой комбинации всю проглоченную мелочь. Зачем считать эти копейки? Что из того, что жил на свете этот сумасшедший Найтов и его милый бельчонок? Что из того? Почему я так боюсь расстаться с ним, даже когда он стал просто лирическим героем? Зачем еще раз проходить сложности повествования? Боже, как бездарно проходила жизнь, и в моих зрачках остался только этот школьник с потертым портфелем... Денис, стань мной, или можно я стану тобой? Я хочу быть в тебе, спать в тебе, глубоко в твоем подсознании осознавать себя и тебя, я хочу стать просто светом любви, просто светом, просто радугой над старинным городом, где шаркают твои несуразные старые ботинки. Я и на том свете буду кувыркаться в ожидании Дениса. Я старался жить на пять минут вперед, но, может быть, секундная эйфория оргазма и есть сжатая до точки вечность? Какая, однако, дьявольская уловка, но наслаждение не только физическое. Отравленный поцелуй Демона и головокружительное, ликующее падение! Я падаю, выворачивая крылья! Ревут мотоциклы, воют полицейские сирены.

Гелка выкатила из своей толстопузой сумочки бутылку водки - жуткое рождественское войско на столе пополнилось. Я дал себе зарок не напиваться и владеть ситуацией. Рафик с хрустом выворачивал крыло у жаренного цыпленка - подумалось, что когда-нибудь и мне так же равнодушно, но с аппетитом обломают крылья. Гелла изучала Дениса и наконец разразилась пошловато-пышным тостом: "За небесного юношу с глазами оленя и за поэта Найтова, которому боги поручили увековечить это создание..." Денис зарделся, а мне было почему-то противно смотреть на гелкину рюмку, края которой были выпачканы блядско-яркой помадой.

Христос родился. И в ту ночь пришли ко мне эти некоронованные короли - Гелка с Рафиком, и Раф выглядел странно благостным и умиротворенным. Я молился о том, чтобы не превратить чудесную вечерю в черную мессу, а в ушах все звенел шепот юродивого: "А меня за содомский грех господь разума лишил..." Господь разума лишил. Если когда-нибудь литературный моралист с негодованием спросит, как у меня рука поднялась написать эту повесть, то я отвечу в простоте сердца теми же словами...

Мы пили крепкую русскую водку, вытравляли в душе дьявола химическим способом, Денис тянул через соломинку "Цинандали", и вокруг постепенно вспыхивали огни и звучали радуги. Гелка, впрочем, опять рычала над унитазом как могучее животное. Рафик прокомментировал: "Вы слышите рев раненого мастодонта из палеозойской эры," - и стал наигрывать знакомую грустную мелодию, мягко педалируя. На полочке пианино пошло стояла рюмка водки, совсем как в декадентском кабаке. Закончив музыкальную цитату, Раф подошел к Денису, похлопал его по плечу и вымолвил почти патетически: "Веселись, юноша, во дни юности своей". Рафик имел обыкновение выдавать высокопарные цитаты, и чаще всего не к месту. Было душно, я поднял жалюзи, и в комнату вплыла огромная африканская луна. Бледная Гелка прошептала: "Боже, какая страшная луна".

- Луна, - повторил Рафик и брякнул клавишей. Звук облетел Вселенную и опять повис в воздухе. - Почему ты пишешь стихи, Андрей?

Я растерялся перед тривиальным вопросом. Я и сам не знал, откуда приходят ко мне эти странные облака с музыкой и детскими голосами. Как печально, что есть душа, почему она никогда не находит покоя? Я хочу быть волшебником или, хотя бы, фокусником. Может статься, что только из скромности я не показываю главного своего чуда. А вдруг я могу воскрешать мертвых, откуда вы знаете? Вы не верите? Я опять молчу. Из скромности. Поэзия стала моим дыханием, а остановка дыхания равносильна смерти. Интересно, кому или через кого я буду диктовать безымянные стихи после своей физической смерти? "Да такие писатели, как ты, пишут в аду судьбы людей," - кто-то сказал мне в тон грязным голосом. Бельчонок сопел рядом, а я смотрел бы и смотрел на его детский профиль.

Я чувствовал, что опять

спускаюсь

в ад...

- Дорогой мой Андрей Владимирович, вы ведете себя как мальчишка, из нашей клиники еще никто не убегал, да и что бы вы стали делать в жутком Лондоне? Вы посмотрите на себя в зеркало - какой страшный покойник! От вас же все шарахались! - доктор рассмеялся и подкатил мне кресло. - Садитесь, успокойтесь, выпьете что-нибудь?

- Да, водки. Или джина. Или чего там у вас заведено подавать новоприбывшим?

- Так водки или джина?

- Того и другого. Без тоника.

- Господин Найтов, с вашим банковским счетом я бы вел себя увереннее.

- Не издевайтесь, садист. Лучше скажите, как вы собираетесь меня мучить? Что вы сделали с Денисом, и настоящий ли это был Денис?

- Какой еще Денис? Что вам приснилось?

- Сами знаете, какой Денис, - тот мальчик, в зубоврачебном кресле, которого вы при мне накрыли черным тюлем, это был настоящий Денис Белкин или?..

Доктор промолчал, только поцокал языком и покачал головой. Он долго рассматривал на свет хрустальный стакан и наконец подкатил мне напитки на сервировочном столике. Я смешал в стакане джин с водкой.

Доктор поморщился...

- Огонь любит спиртное, поэтому не очень налегайте на горючее.

- Какой еще огонь? - стакан запрыгал у меня в руках, но я старался казаться невозмутимым и повторил свой вопрос жестче: - Это был Денис или его двойник, кукла для моего устрашения? Если это Денис, пригласите его сюда немедленно.

- Стоп, стоп, стоп... я очень сожалею, но я тут не командую парадом, у того русского мальчика есть свой врач, и вообще, он на моем уровне только временно.

Я обхватил голову руками и обнаружил, что свез ладонью несколько оставшихся клочков волос. Ссадины кровоточили. Я расползался по швам. Собеседник похлопал меня по плечу:

- Постарайтесь привыкнуть к новому облику, Андрей Владимирович, это обычный процесс - распад белковых тканей. Я, если хотите, могу немного остановить это безобразие, давайте подкачаю цинкового раствора в вены? И мышцы немного округляться. Всего 220 фунтов за сеанс.

Я взорвался:

- Вы сволочь, вы наглец и циник! Я хочу покоя!!! Я: я хочу абсолютного покоя, я расстался с телом, мне не нужно этих обносков:

- Какой вы трудный покойник, однако... Я хочу как лучше - предлагаю вас подремонтировать, можно сказать, от чистого сердца, а если не хотите - что ж, продолжайте разлагаться и вонять. Дня через два сами попросите, но это будет стоить уже дороже. Время - деньги, особенно здесь.

- Нет уж, дорогой мой доктор... как вы там себя называли... доктор Хантер, да? Если я в аду и если, как вы сами не перестаете замечать, мой банковский счет еще чего-то здесь значит... или вы издеваетесь? Конечно, издеваетесь, но в любом случае, я хочу чтобы вы продемонстрировали чудеса вашей черной магии... всей вашей демонологии - я хочу по-ко-я!!! Или верните меня на землю, но в нормальном облике.

- Уж не вампиром ли? - док расхохотался. - Хотите вампиром? Это фан! Спать весь день, ночью развлечения - и никогда не стареешь! - доктор внимательно посмотрел мне в глаза.

- Вампиром? Вы серьезно? Но ведь... нет, это непостижимо... это ведь временная работа, ведь и там скоро все кончится? - я машинально показал пальцем вверх. - И я опять буду здесь рано или поздно, не так ли?

- Так вы принимаете мое предложение?!! - психиатр вдруг весь побагровел и задвигал скулами. Он схватил бутылку и разбил ее об мою голову с визгливыми криками: - Сволочь! Продажная шкура, говно! Подумай, бля, о своем щенке!..

Морщась от боли и обливаясь кровью, я рассмеялся ему в лицо:

- Фашист! Люблю фашистов! Вот так-то лучше, теперь я чувствую, где нахожусь, - давай, бей меня, сука, режь, жарь, расстреливай, вешай! Занимайся своим делом, садист, а не развлекай меня глупыми разговорами... Где моя камера пыток? Где, блядь, мой котел? Кстати, где черти? Давай чертей сюда гони! Где крючки и инструменты, где персонал? Хуево работаешь! Я буду жаловаться, кто тут у вас самый главный?

Док побледнел и безвольно провалился в свое кресло, все еще сжимая в руке отколотое горлышко. Я похлопал в ладоши и прокомментировал:

- Аплодисменты... жидкие, но аплодисменты... Прошу на "бис", дорогой мой мучитель, где мой терновый венец?

Доктор подъехал на своем кресле поближе:

- Ладно, не выпендривайся, Найтов... Прости, я погорячился. Дело в том... дело в том, что я не владею этой ситуацией полностью, к моему глубочайшему сожалению... Теперь слушай меня внимательно:

- Слушать внимательно? После того как вы едва не разбили мне коробку? Интересное приглашение к разговору. Что же будет дальше, я уже заинтригован, мародер. Кстати, позвольте поинтересоваться - что у вас за специальность?

- Не беспокойтесь, мистер Найтов, уверяю вас, вы попали по адресу. Я сексопатолог. Но, в основном, специализируюсь в области куборгазма, эрототроники и теледилдоники.

- Ого, да вы компьютерный злодей! Кстати... вы человек?

- Наука сделала меня Богом, - смущенно заметил благообразный монстр и скривил тонкие, бескровные губы. - Вам повезло, Найтов, я устрою вам такой вселенский оргазм, что звезды посыплются с неба! Добро пожаловать в мои джунгли! Здесь весело, здесь фан, а там, - он потыкал пальцем вверх, - умрете со скуки, ха-ха-ха! Неужели вы предпочитаете порхать с полупавлиньими существами и славить того, чье имя я не имею силы произнести? Бесполые танцы:

Мне стало не по себе от этой тирады и от ядерной смеси, которая обжигала горло, но не пьянила. Я разбил стакан о стену, встал, подошел к сексопатологу, мертвой хваткой схватил его за галстук и, притянув к себе, прошипел сквозь зубы:

- Теперь выслушай меня. Ты имеешь власть над моим телом, которое по недоразумению я еще таскаю с собой, но ты меня не проведешь ни хитростью своей обезьяньей, ни теледилдоникой, потому что Кое-кто имеет ключи ада и бездны, и ты это прекрасно знаешь, рогатый эротроник... Я не мальчик-девственник, умиляющийся над райскими лубочными картинками деревенского батюшки... Я получу сполна за свою гордость и дерзость, но я знаю, Чье имя я повторю как спасительный пароль и в огне и в холоде. Дискотеку твою скоро закроют, как бы не был обилен твой улов. Ты знаешь прекрасно, что вожатый, ведущий слепых в гиблое место, сам себя обманывает. Вы умеете только копировать, вы аниматоры, кукольники, художники, но душу бессмертную, которая есть Дух Живой, вам не укрыть ни на дне морском, ни среди звезд. И имя мое из Книги вам не вычеркнуть...

Сексопатолог расхохотался и с фантастической силой, как бы шутя, отбросил меня к стене. Полчища откуда-то появившихся рыжих муравьев заползали в штаны и под рубашку, в уши... Док накинул на свой ястребиный нос позолоченное пенсне и сладко так вымолвил:

- Как от тебя ладаном пахнет, мой хороший... Вон, сними со стены огнетушитель со святой водой, ха-ха-ха! Ты, видно, книжек каких-то старых начитался, а мы здесь книжек не читали и университетов не проходили. Да и мало ли что в книжках напишут - будь проще, и мы найдем общий язык...

Я лежал на полу как самый обыкновенный холодный труп, чувствуя иллюзорность органики своего водянистого тела, которое когда-то боготворил, омывал, подкачивал на тренажерах - все было создано из праха и в прах обратилось... Потом два красивых негра здесь же, на полу, отрезали мне голову и бросили ее в скользкий ящик, где уже лежало несколько других буйных головушек...

Утреннее солнце нашло нас обессиленных на измятых простынях. Мы смешали свой пот. Не люблю утро, потому что оно беспристрастно. "Пакт с дьяволом, кажется, не состоялся," - подумал я и разбудил Дениса поцелуем. Он захлопал ресницами и долго рассматривал меня спросонья, смешно нахмурив лоб. Я осторожно укусил его за ухо, поцеловал глаза, лоб и яркие детские соски, скользнул языком по животу... Он зажмурился, застонал и поджал под себя коленки. Только сейчас я заметил капли крови на изжеванной простыне. Денис поймал мой удивленный взгляд, покивал головой и как-то простуженно, срывающим голосом, переходящим с тенора на подростковый баритон, сказал: "Ты вчера сделал это так грубо, Андрей, мне было очень больно..." Потом я увидел на полу разорванную футболку и трусы... Так! Началось: "И мальчики кровавые в глазах..." Я стал неистово покрывать поцелуями его вздрагивающее тело и просить прощения. В то утро в целом свете не было человека виновнее меня... Откуда эта медвежья грубость? Как он вынес мои слоновые удары? Кровавые простыни вывешивают с гордостью на заборах, да? Господи, Господи, откуда эти приступы всепоглощающей любви, как бесконечная любовь умещается в тесных рамках твоей сжимающейся вселенной? Мне тесны доспехи тела. Средневековый содомский бес Асмодей напоил меня своим вином, и я бы пил и пил это вино, даже если бы чаша была сделана из черепа отца. О крик Демона длиною в мою жизнь, крик раненого зверя, глаза затравленной лисицы! Зачем, Господи, ты дал мне это жало? Мне больно. Диалектический момент познания Творца, издержки первородного греха? Сомнительный путь. И один на один с Богом так страшно остаться - все хочется, чтобы рядом прыгал еще какой-нибудь бельчонок, которого я люблю. Смешно, да? Но, в то же время, ведь никто не ляжет умирать вместе со мной, даже Денис... Да и кто я ему? Школьный мастер. В моей Британии целый слой гомосексуальной культуры основан на конверсации ученика и учителя, скрепленный традицией школьных порок. Не учительский ли кэн я купил недавно за пять фунтов в секс-шопе лондонского Сохо? Какой изящный и совершенный предмет! Школьная дисциплина. Темные уроки. Светлые коридоры. Мое дикое солнышко, Денис, любовь моя, радость и свет... Глаза зеленые. Ясность и живая вода. Седой майор с серпами и молотами в глазах кричит в мой сон: "Твоя любовь пахнет говном и розами". Бренчат браслеты. Гремят железные засовы.

...Денис фыркает под душем, как маленький тюлень. Странно, он запер дверь. Обиделся? Подогреваю на кухне консервированный суп - физиологический раствор с похмелья, но желудок заранее протестует и приготовился к революции. Зачем я залил вчера столько горючего?

- Я что теперь, твоя жена? - лукаво спрашивает Денис, вертясь перед зеркалом с полотенцем. Я хватаюсь за камеру, но бельчонок вертит головой - стесняется. - Андрей, - продолжает Денис, - ты взаправду меня любишь или тебе нужно только это? - он похлопал себя по заднице и подмигнул мне. (Ведет себя как маленькая проститутка...)

За завтраком я выпил холодную бутылку сухого. Кажется, это был "Рислинг", потому что через десять минут я блевал кислятиной, супом и проглоченной наскоро яичницей. Я блевал с удовольствием, ожидая облегчения - облегчение пришло вместе с усталостью. Я заметил на лице новые морщинки. Возле глаз. Глаза совсем чужие... Опять и опять обнимаю унитаз - все-таки такой изящный предмет! Нет формы совершеннее. Унитаз похож на мальчика. Унитаз похож на меня - сколько бы дерьма в него не смывали, он сверкает белизной! Блюю, блюю, Божия овечка, нажравшаяся дерьма... Блюю как собака, как кошка... Вот опять подкатывает к горлу. Зачем я надел пиджак? Можно ли блевать от любви? Можно, джентльмены, можно.

Денис не хотел мне рассказывать о развязке вчерашнего вечера, в памяти свистела черная дыра. Блэкаут с фейерверком?

- Денис, был ли фейерверк?

Бельчонок пожал плечами и нахмурился.

- Ну что ты такой сердитый? Денис, скажи мне только одно - был ли фейерверк?

- Да, был.

- Да?! - сердце мое оборвалось и висело на ниточке над бездной. Где-то на улице играли похоронный марш. С похмелья все мои фобии превращаются в огромных монстров в татуировках, символизирующих мои грехи... Так, теперь разложим этот сумбур по коробочкам и ящикам. Да-да, Гелка приставала к Денису, пытаясь запустить руку к нему в штаны, смеялась как идиотка. Я помню эти рыжие волосы, собранные в пучок на затылке. Ее пьяная голова болталась на тонкой шее как редиска, я хотел оторвать эту кукольную голову и бросить ее на рождественский снег. А Рафик? Раф обнимал меня, почему-то плакал.

- Мы танцевали, Денис?

- Да, мы танцевали. Точнее, это вы танцевали, а я заперся в ванной.

- ?!

- Я... я боялся Гелки, я умывался, я стирал с лица ее губную помаду. В этих ляпках я был похож на клоуна... Андрей, а знаешь еще чего я делал в ванной? Догадываешься, да?.. Я... ну... мастурбировал! Потому что ты так завел меня, когда наши ноги переплетались под столом: У меня постоянно стоял, и я стеснялся выйти из-за стола, а потом Гелка...

- ?

- ...она схватила меня за... это... У нее была горячая-горячая рука...

Теперь я понимаю, почему я выставил за дверь своих дорогих гостей! По рассказу Дениса, я пытался задушить Гелку шарфом - и не удивительно! Я обязательно задушил бы ее, если бы не вмешался Раф. Ему тоже попало, но он все-таки знает, как успокоить меня в сумеречном сознании.

- Что было потом?

- Потом ты... ты зажег свечи и раздел меня, целовал от головы до пяток. Потом сделал это, но очень грубо и больно. Я кричал. Мне до сих пор больно.

Я еще раз посмотрел на окровавленную простынь, но даже вид крови моего бельчонка возбуждает меня до неистовства, я едва сдерживаю в груди клокочущую взрывную энергию. Она - адский пламень. Ад во мне. Мой милый мальчик, я уже давно спустился в ад. Земля гудит подо мной, когда я стою перед Денисом на коленях. А что касается моего домашнего садизма, то это для меня давно не новость. Стыдно признаться, но еще в розовом детстве мне хотелось иметь слугу-мальчика, которого мне обязательно хотелось мучить, бить и трахать - срывать одежду с его загорелого тела, хлестать его кожаным ремнем и делать с ним все, что захочется. А как насчет роли надзирателя в детском концентрационном лагере? Или сейчас, почему бы мне не найти работу в детской колонии? По крайней мере, я каждый день могу любоваться, как стриженые грубые мальчики плещутся под душем! Я мог бы даже вычислить своего подростка. В детских колониях всегда есть нужные петушки, которых трахают по ночам их товарищи, и никакие строгие наставники ничего не могут поделать с юношеской гиперсексуальностью. Хорошо, что у меня есть Денис и я не стал сахарным дядей для какого-нибудь сиротливого юного криминала... Да я сам живу вне закона. Хорошее дело - вся моя жизнь вне закона! Но уверяю вас, что после рутинного опроса населения вы будете шокированы количеством педофилических желаний... Нет, я холоден к детям - мне нравятся подростки. Признайтесь себе, разве не с затаенным интересом вы посмотрели бы видеокассету со взрослыми детскими играми? Да, с интересом, потому что и вы фантазировали в этом диапазоне, не так ли? Я вас поздравляю и понимаю как никто другой. Моему Денису повезло - он встретил своего Мастера в четырнадцатилетнем возрасте; я в полной мере осознал свою необычность в этом же возрасте, но я не встретил Мастера. Зато после мрачных пособий по советской психиатрии я поставил себе роковой диагноз и считал себя больным. Не улыбайтесь, совершенно серьезно - я считал себя больным! Я был уверен, что почти одинок в своих фантазиях и усердно выращивал комплекс неполноценности, обнимал по ночам подушку и мастурбировал, воображая, что сплю со своим одноклассником, который врезал мне по зубам, когда я признался ему в любви... Я уже в детстве был сверхсексуален, меня возбуждала школьная форма и белые носки, на уроках физкультуры я больше всего боялся обнаружить эрекцию в самый неподходящий момент, и в душевой я окатывался холодной водой - это успокаивало мой неподконтрольный пенис. Мне не с кем было поделиться своим сокровищем, и даже дивные, дремучие заросли моих юношеских стихов не выдавали моей прекрасной тайны... Конечно, детские сексуальные порывы облечены в форму игры. Законы юношеского этноса позволяют приобрести гомосексуальный опыт. В летнем школьном лагере мальчишки называли это "сражаться на мечах". Когда все засыпали, мой сосед по кровати Никита прыгал в мою постель. Я любил его запах, ершик выгоревших волос, сердцебиение и прерывистое дыхание. Мучаясь таинственным желанием, я судорожно проглатывал слюну, кусал губы, чтобы не вскрикивать от электричества, щекотавшего мое тело. Странно, но тогда мы почему-то не доходили до оргазма. Это смешно, но, честное слово, мы совсем не знали, как утолить нашу жажду в полной мере. Однажды Никита прошептал мне на ухо:

- Андрей, я люблю тебя.

- Как - любишь?

- Так люблю, - он поцеловал меня в губы, - давай навсегда останемся детьми? Обещаешь?

Я согласился. Никита выполнил свое обещание и навсегда остался ребенком, потому что через год он утонул в речке, где-то недалеко от их семейной дачи во Владимирской области. Никита звал меня в снах, но я стал непростительно взрослеть и совсем забыл о нашем уговоре. Мне иногда казалось, что мой Денис - это вновь родившийся, вернувшийся Никита, и Никита точно укорял меня в своем прекрасном новом воплощении. Почему я не ушел в свое четырнадцатое лето? Не раз в своей жизни я стучал на барабанах самоубийства. Я был влюблен в самоубийство, но всякий раз хотелось сделать это не своими руками - хотелось, чтобы кто-нибудь подтолкнул или выбил табуретку из-под ног... Бога хотел обмануть, глупец! Но хоть сто раз повесь ты арлекина, он будет болтать ногами и петь гимн Советского Союза - не стоит, право, труда...

Да. Совсем забыл! Есть в моем досье и другая история из детства. Но это уж совсем гасите свет! Это больничный роман! Да такой роман, что если бы кто снял фильм по моей фабуле, зритель остался бы в недоумении и растерянности... В пятнадцать лет в моей моче обнаружили повышенное содержание белка. (Почему не золотую пыль или бриллианты? Такой фантастический подросток, как Андрей Найтов, казалось, все мог обращать в золото!) Нет, подросток был скверный - этакий русский Гаврош, мнивший себя поэтом. Развратный мальчишка, ежедневно дрочивший даже за домашними упражнениями... одна рука держит учебник, другая в трусах. Даже тетрадки, казалось, пахнут этим сладким, липким, живым... Впрочем, в пятнадцать лет все онанисты. Не знаю, почему запротестовали мои почки, но в госпиталь я сдался с интересом. Был канун Рождества, а голая больничная елка внушала сострадание к своей сиротливости и оттого была самой лучшей елкой на свете. Это просто какая-то сказка и подарок к Рождеству... мерцают волшебные огоньки в ночной палате, а сосед по койке такой же симпатичный пацан - долго не засыпает, ворочается, а я слушаю его дыхание и мечтаю о своем (рука опять не там, где надо). Я с нетерпением ожидаю утреннего обхода. Вот, наконец, сестра со шприцем - Алеша переворачивается, спускает белые трусы. Сестра смачно хлопает его по ягодицам, чтобы он расслабил мышцы, и быстро всаживает иглу. Алеша кусает подушку, а я смотрю на этот стриптиз с затаенным восхищением. У меня давно уже стоит, и я боюсь, как бы сестра не обнаружила моей сверхчувствительности, ведь следующая очередь - моя. Рождественский пенициллин помог мне. Алексей тоже с интересом наблюдает рутинный обряд, и я немного краснею - он быстро отворачивается и смотрит в окно, точно там ему покажут что-то более интересное. Я досадовал, что мы попусту теряем время, ведь все ночи наши, койки сдвинуты, волшебством мерцает елка, а мы стесняемся протянуть друг другу руки... Были в палате и другие обитатели, но это детский сад - спят как мотыльки, а даже если бы и услышали что-нибудь, все равно бы не поняли.

Никогда так не чувствуешь бунтующей, кричащей материальности своего тела, как в подростковом возрасте. Тело - моя исключительная собственность, и оно хочет ласки и объятий. Тело хочет принадлежать не только мне, оно накачано гормонами и искрами любви, так томится избытком плодоносящее древо, и если никто не срывает его плодов - они падают на землю. В моих дремучих ДНК закодированы родовые запреты, составляющие интуицию греха. Первородный грех падает к моим ногам спелым, сочным яблоком. В сущности, главная дилемма жизни каждого из нас сводится к одному простейшему ветхозаветному вопросу: "Вкушать или не вкушать от плода?" Велик соблазн, особенно для очарованного странника, одержимого жаждой. Но не вкусить - значит, не познать. Интересно, сколь лет было Адаму и Еве, когда они полакомились заветным яблочком? Даже если они были детьми, то после принятого соблазна они простились с детством. Их первое чувство? Чувство стыда! Ваше первое чувство помните? Чувство стыда прародителей. Стыд. Это чувство спасет современный мир. Теперь я понимаю, почему Никита хотел навсегда остаться ребенком - всегда, вечно рождаться только ребенком! Теперь я понимаю, что я сознательно украл у Дениса детство, как бы я себя не оправдывал! Сволочь, змей Найтов, своими грубыми руками разрушил городок из цветных кубиков... Может, это восстановимо? Построить, срочно построить заново, какая была комбинация?!.

- Денис, прости меня, Денис, я вмешался в Божий замысел твоей жизни, я испортил программу! - кричал я плача, положив свою безумную голову к бельчонку на колени.

- Какую еще программу? - растеряно улыбался Денис, гладя мои волосы. - Ты бредишь с похмелья, да? Тебе хорошо со мной, а? Ты вправду меня любишь?

- Я понял, Денис, ты потом поймешь... Ты... как объяснить? В общем, я понял. Слушай. Адам и Ева были детьми, когда вкусили запретного плода. Понимаешь, они были детьми! Как ты. Плод предназначался для них, иначе его вообще бы не было... Предназначался, но в свое время. Они вкусили слишком рано. Я твой змей, Денис, я хитрый, изощренный в злодействе змей...

- Какой еще плод?

- Яблоко.

- Яблоко? Я люблю яблоки, в саду у бабушки было много яблонь. Антоновка, в основном. Они кислые, но получается хорошее варенье. И еще папа вино делал... Напьется пьяным и начнет нас с мамой целовать, но я боялся его пьяного, прятался всегда. У него глаза делались другими. Не его были глаза. Но если ты, Андрей, и взаправду змей, я все равно люблю тебя. Понял, да? Если понял, то молчи и никому не рассказывай. А то показываешь меня своим друзьям как... я не знаю...

- Как игрушку?

- Я не знаю.

- Новая игрушка Андрея Найтова.

- Перестань! Но, может быть, твои друзья и думают, что я твоя игрушка.

- Тебе стыдно?

- Немного.

- Тебе стыдно будет рассказывать кому-нибудь, что ты спишь со мной?

- Да, - прошептал Денис и прикусил губу.

- Денис, ты знаешь, что я сделал с тобой и с твоим детством? -

- Что? - у него на глаза навернулись слезы.

- Я развратил тебя.

- Развратил?

- Иначе говоря, я украл у тебя детство.

- Украл? Мне все равно. Я не ребенок, как вы все думаете. Я, может быть, больше понимаю, чем вы... Я хочу быть с тобой, и меня больше ничего не интересует... Мне не интересно без тебя и мне скучно без тебя.

- Ты не Денис, ты Никита. Ты тот Никита, да?

- Называй меня как хочешь, но я хочу быть с тобой.

- А я хочу быть тобой.

- И я хочу быть тобой... - Денис улыбнулся и крепко обнял меня. - Чем закончился твой больничный роман с Алешей?

- Ты ревнуешь?

- Ну... немного, - Денис театральным жестом схватил меня за горло: - Хочешь, я тебя задушу? Мне кажется, я тебя убью, если бросишь меня...

- А что потом?

- А потом... А потом я сяду на твой байк и разобьюсь вдребезги - проеду сквозь витрину магазина. Тут недалеко интересный есть магазин. Антикварный или не поймешь какой, всякие забавные и необычные вещи. Маски клоунов, шляпы какие-то нелепые...

- Маски клоунов? - переспросил я взволнованно.

- Да, маски клоунов, а что?

- Ничего, ничего, продолжай, я слушаю...

- Нет, лучше ты закончи свою историю. Признавайся, ты... Ты взял от Алеши, что хотел? Кто кого оседлал, давай рассказывай!

- Да никого я не оседлал. Я ошибся. Точнее, плохо добивался - я тогда не был таким опытным, как сейчас. Стал я ночью к Алеше под одеяло проситься, а он от меня отбивался и даже выпалил: "Отстань, а то я утром все главному врачу расскажу". Я больше не забрасывал удочку.

Денис притих, но просиял - ему, несомненно, нравилась такая развязка, потому что детская ревность не знает границ. Я солгал святою ложью. На самом деле искусный наездник Найтов не только оседлал, но и объездил жеребенка, как он не брыкался поначалу.

Той ночью луна светила особенно ярко. Я выпрыгнул из постели и плотнее задернул шторы. За моей спиной - его изменившийся, ночной голос:

- Ты боишься луны, да? Ты случайно не лунатик? Я боюсь лунатиков, у нас в лагере был один. Ходил как привидение.

Шепот Алексея звучал интимно. Я решил, что сейчас вполне подходящий момент поиграть в привидения, и, не отвечая на его вопрос, стал кружиться по палате в немом полубезумном вальсе с воображаемым партнером. В ночных покоях пахло аптекой и хлоркой. Я кружился головокружительно, и вальс как-то сам собой перешел в ритмичный африканский танец - я слышал странные ритмы, и это был почти гениальный экспромт. Правда, огромные черные трусы смотрелись смешно на моем худеньком силуэте - а, может быть, трусы не по размеру делали мой танец еще более эротичным... Когда под окнами проезжала машина с горящими фарами, моя тень бежала по потолку. Свет зеленого ночника и елочные огоньки делали всю сцену магической и нереальной. Поначалу Алексей едва сдерживал смех, но потом как-то странно притих, только его темные глаза блестели как черная смородина. Я устал и вспотел, жгучая капелька пота катилась по спине, и было щекотно. Алеша посмотрел на меня с затаенным восторгом и как бы шутя спросил:

- Андрей, а ты:

- Что, тебе понравилось?

- Забавно. Ты сумасшедший, я знаю. А ты...

- Что?

Алексей вдруг выпалил то, о чем он фантазировал во время моего бесплатного представления:

- ...а ты можешь без трусов станцевать? Ну просто так, это еще забавнее...

Я не выдержал многозначительную паузу и изобразил на лице крайнее удивление, хотя душа моя ликовала. Он сам сделал первый шаг, он хочет видеть меня голым. Волнуясь, я подошел к Алеше совсем близко и спросил:

- Ты что, стриптиз заказываешь? Тогда сам сними с меня это...

Он тоже заметно волновался; его ладони были горячими и влажными, когда они скользнули по моим бедрам. Я приготовил ему другой сюрприз, и Алеша осторожно сжал в своей ладони мой подпрыгнувший кок. Алексей испуганно заглянул мне в глаза... кажется я переценил диапазон его возможностей, когда спросил:

- А тебе не хочется взять его за щеку? А потом я у тебя, согласен?

Алексей грубо оттолкнул меня:

- Ты совсем ебнулся, да? Ты думаешь, я пидор? Лучше не шути так со мной. Ты, парень, ошибся. Спокойной ночи! - он перевернулся на другой бок и даже голову спрятал под одеяло. Я тоже послушно и без слов нырнул в свою холодную постель. Я слышал его близкое, глубокое дыхание и мучался своим желанием... Вторая попытка была более удачной - осторожно потолкав его за плечо, я попросил извинения. Он повернулся ко мне. Смущаясь, я спросил: "Мне холодно. Можно я погреюсь с тобой?" Алеша долго смотрел мне в глаза, сглотнул слюну и кивнул головой. У него тоже стоял. Мы стали обниматься, я целовал его грудь и плечи, он вздрагивал и позволил снять с себя трусы; когда я попытался поцеловать его в губы, он отворачивал голову, отбивался, но через мгновение мы оба забылись в глубоком поцелуе. Целоваться он не умел, и, судя по всему, я был у него первым.

Странные сны снились мне в ту медовую неделю. Тогда я уже по-настоящему писал стихи. Сны рождали поэзию, и в одном из астральных странствий я понял, что есть особая Муза - десятая, и она сильнее девяти предшествующих. Это Муза больниц, возглавляющая скорбный сход, молчаливый праздник в сумеречной аллее. Под сводами аллеи стоит длинный стол, заваленный сухими венками, в мутных графинах плавают мертвые пчелы. Мы с Алешей сидим за столом в больничных пижамах. Я проколол ржавой вилкой зажаренную летучую мышь на медной тарелке - мышь пискнула, брызнув мне в глаза чернилами; засмеялась Муза, приласкала холодной ладонью, захлебнулись водосточные трубы, громыхнуло над нами... Сидим, сумерничаем, бледные и промокшие, прижались друг к другу. Шуршат в венках мыши. Ветер гонит обрывки рукописей, дневников и писем: "Что же я есмь? Человек из влажности беловатой. Ибо в пункте моего зачатия от семени человеческого зачат. Потом влажность, с оным сгустевая и помалу возрастая, сделалась плотию. Наконец, с плачем и воплем изведен на ссылку мира сего... и се умираю, исполнен беззаконий и гнусностей. И сказано будет мне... се человек и дела его. Ибо что мы ныне объявить стыдимся, тогда всем явно будет, и что мы здесь притворно не сокрываем, все-то там обольститель-огонь сожжет..." Алексей целует меня. Мать напротив укоризненно качает головой и говорит: "Я не виновата, это луна виновата".

Что было дальше с Алешей и со мной? Абсолютно ничего. Запомнилось только кресло пыток в кабинете цистоскопии, когда сестра попросила меня придержать Алешины руки, пока она вводила в его канал металлический катетер... Алексей кусал до крови губы, а в глазах бесцветной медсестры был странный нехороший блеск. Ей нравилось выполнять эту процедуру, она тащилась и пьянела, придерживая двумя пальчиками детский пенис. У нее был яркий маникюр. Слава Богу, мне не пришлось сесть в это кресло... Моего мальчика вскоре выписали, а всю свою фрустрацию я выместил на ни в чем не повинном рыжем чертенке, занявшем Алешину постель. Этому ушастому персонажу подкладывали под простыню клеенку, но он нашел свой способ не афишировать мокрую слабость, и довольно странный - перед сном он приматывал пластырем бутылку к своей смехотворной заготовке и просил меня никому об этом не рассказывать. Сейчас мне жаль его, но тогда едкий Найтов сделал этого писюкиша объектом своих язвительных насмешек.

 

 

назад  продолжение