НА КОГО ПОХОЖ АРЛЕКИН



 14.

...Дом встречает нас распахнутыми дверями и окнами. Мои алкоголики сидят в беседке, пьют и что-то темпераментно обсуждают. И Арсений с ними, ружье его опасно висит на оленьих рогах в гостиной - только бы не выстрелило под занавес. Мне захотелось спрятать стволы, учитывая непредсказуемость июньского пьянства и то, что перегревшийся Рафик находится в равнобедренном любовном треугольнике. Бедный Олег!.. Но я оставил эти мысли. Мы заперлись в спальне и опять предались любви.

Сейчас я скажу парадоксальную фразу: с Денисом мы занимались любовью в каждой стране, на каждом континенте, потому что мы лежали на полу, и под нами пестрела разноцветными лоскутками политическая карта мира: я целовал тебя в Америке, а фонтан оргазма хлынул где-то в Африке, но несколько горячих капель упало и в Европу. Амстердам вообще затопило. Катастрофа!

...Изможденный, ты заснул, укрывшись пледом, поджав под себя коленки, обеими руками обнимая Ботаника Багратиона - я хотел сделать снимки, но кончилась пленка...

...кончилась пленка...

...кончилась пленка...

Другой кассеты у меня, увы, не оказалось. Хлынул ливень, в небе застучали барабаны и зазвенели медные оркестровые тарелки. Где-то далеко прогрохотал гром... Хочу быть взят на небо в теле, минуя физическую смерть. Разве такое возможно? Конечно, возможно, ведь Господь Всемогущ! Эх, склеить бы здесь, в садовой столярке, огромный воздушный шар-монгольфьер, посадил бы я с собой в гондолу Дениса, Рафика, Олега, Арсения, Ботаника Багратиона, Гелку для балласта... Прихватили бы мы с собой вино, свежесрезанные розы и хризантемы из сада, чучело Мура, фотокамеру, бинокль Сваровского, коллекцию старых пластинок и ворвались бы в грозовые тучи с шарами, искрами и со смехом, под взрывы хлопушек моих небесных арлекинов - к Богу, в Парадиз! И навсегда бы осталось загадкой исчезновение пятерых небесных странников, потому что не было свидетелей и некому было бы свидетельствовать.

...Капельки дрожат на матовой, темной чайной розе; я раскрыл цветной зонтик и вышел в сад босиком; в луже плавают обитые лепестки жасмина... меня колотит озноб, и мускулистый ветер вырывает зонтик. Хлопнуло окно за спиной, зазвенели стекла... Мои небожители все еще сидят в беседке, и я присоединяюсь к их компании. Рафик в милицейской фуражке. Вино разлито на клеенке, мертвая оса в винной луже. Раф спрашивает, где я потерял Дениса. Отвечаю, что он устал и заснул. Пианист наливает мне в захватанный стакан красного вина. Вино сладкое и крепкое, какое-то церковное вино, с мутным осадком. От этого пойла губы у всех яркие, точно накрашенные. Арсений притихший и совсем незаметный, несмотря на свою природную громкость и громоздкость; он смотрит мне в глаза и почему-то улыбается - Боже, у этой чистой мужественности совсем женские глаза! Глаза лунные с затмением. Наверное, я ему нравлюсь. Солдат пьян вдребезги, обнял меня и спрашивает:

- А ты что, тоже гомосексуалист?

Мне становится смешно, и я задаю ему ответный вопрос:

- А ты?

- Сказать по правде, мужики, - почесал затылок Алексей, - я однажды... с полковником. У меня как-то не сложились отношения с чурками, так он меня однажды к себе домой забрал... Ну, напоил, конечно... Все говорил, что ему одиноко, ну и... того... проснулись мы утром в одной постели, - солдат скривил рот и сплюнул сквозь зубы. Раф присвистнул, надвинул на глаза козырек. Арсений громко расхохотался.

- Хорошо сидим! - сказал Олег и достал из-под стола трехлитровую банку желтоватого самогона, принесенного приднестровским героем.

- В этих местах летучих мышей много, - почему-то замечает Арсений, разливая по стаканам ядерную смесь, и добавляет: - Я в эту банку пузырек женьшеневой настойки вылил, так что давайте, выпьем за вечную молодость.

Олег, притушив в винной луже окурок, замечает: "От женьшеня лица бывают желтыми". Но дозу свою выпил залпом, поморщился, занюхал хлебной коркой.

Рафик начал пошлить:

- Самогон лучше всего занюхивать несвежими трехдневными трусами, и лучше всего солдатскими... Эх...

- Слушай, пианист, - говорит Олег, - я знаю о твоей слабости к некоторым фетишам. Ты лучше отойди вон в кусты, утоли страсть вручную, а потом возвращайся...

- Ну прости, не ревнуй меня, Мамонов, - кокетливо произнес Раф, надевая на него свою фуражку. Олег просиял, глубоко вздохнул и так посмотрел на Рафика, что всем стало очевидно - Мамонов в этот момент все простил Рафику на сто лет вперед.

И вдруг, в этом запущенном саду, в старой беседке с облупившейся краской, в неизвестной губернии и волости, я опять почувствовал себя гостем из далекого будущего. Та шестая часть географического пространства, называемая Россия, почти уместилась у меня на ладони как полевая ромашка или бабочка-капустница, и только лирическая помять связывала меня с самим понятием "Родина"... облетающий жасмин, поцелуй украдкой, дождь в окно, чайка над кормой парохода, лоскутная кукла арлекина в детской спальне, горящий петушиный гребешок ночного такси, кружка с отбитой ручкой и надписью "100 лет дома Романовых", привкус крови и дыма, запах полыни... и Бог знает, что еще летает в моих клубящихся облаках... все только пар, явившийся на время и туманности звезд.

Покачиваясь, я пришел в дом, затопил камин и понял, что безнадежно счастлив, вот сейчас, в данную минуту. Мне захотелось пригласить всех на свой особый праздник, но я, как бы не старался, не объяснил бы гостям смысл этого праздника, суть которого была понятна только мне. Это мы с Денисом посадили сегодня яблони - замкнулся круг, и мы не знаем, кто соберет наши плоды. Мне захотелось бросить в камин свой свежий заграничный паспорт и все стихи, написанные мной.

"Оранжевые шарики пыльцы на лапках мохнатых шмелей - мое лучшее лакомство. О, континентальный завтрак арлекина! Слизну капельку с чайной розы. Амброзия в геометрии сада! Но только не надо больше бросать беспрецендентных фраз о летучих мышах! Я страсть как боюсь мышей, особенно летучих - они же из ада прилетают, чтобы высасывать мой мозг... Мне и так больно - игла шиповника саднит в левом полушарии. Наконец-то мой поэт немного опомнился, уж лучше бы ему вообще не трезветь, никогда не трезветь, ибо странен мир безалкогольный. Неадекватен нашему истинному восприятию, скажем так. Падают мои сады в твой стакан, Найтов, пей до дна, до развоплощения... Слышишь звон моих колокольчиков? Ах, какой звон... Приготовил тебе спальню в вольных широтах: цветы полевые у изголовья, свет вечерний в окнах. И так легко тем, так мирно, покойно, игрушки на полу. Боюсь огня. Потому что ты не пройдешь сквозь огонь, а кто-то пройдет - и не заметит... Не мне, к глубокому сожалению, распутывать твои кармические узлы. Не слишком ли много? Твоя память - бусы, рассыпанные в густой траве. Всадник едет навстречу солнцу. Страшно мне открывать ларец с саламандрами - ой, сгорела вся меморабиля! Красный-красный арлекин".

Я проснулся на восходе солнца. Мой мозг представлял собой миниатюрную модель земного шара, и, безо всякого сомнения, шла ядерная война между двумя сверхдержавами: Россия в левом полушарии, а Америка в правом. В аптечке на кухне я нашел парацетомол и, когда головная боль утихла, уединился в беседке с карандашом и тетрадкой. Я слышал смутную интересную мелодию, которая стала приобретать очертания живого текста. Это были белые стихи. Белые, как свежевыстиранные облака. Дождь расходился, барабанил по ржавой кровле моего ветхого убежища; я вдыхаю полной грудью эту терпкую влажность, утреннюю свежесть, круто настоянную на жасмине, разбавленную детскими слезами, стихами, дешевыми романсами. Вся жизнь - как дешевый романс, но я сам его сочинил. Вот теперь и подпеваю темы ангелам: "Отцвели уж давно хризантемы в саду..." Мне бы проспаться, раскаяться, причаститься и пропариться с березовым веничком в жаркой бане.

Последнее было неплохой идеей, несмотря на дигидролизацию наших физических тел. Но всем нужен был простой обряд очищения и преображения. Я натаскал из сарая березовых поленьев, разогрел котел; потихоньку мое колдовство раскочегарилось, каменка поспела, и приделок, превращенный Рафиком в баню, основательно прогрелся сухим прозрачным паром, пахнущим живым жаром, сосной и прошлогодними травами (пучки чистотела и золототысячника подвешены под закопченным потолком). В этом священном жаре мои абстинентные привидения наверняка обретут очертания и будут лояльно благодарны заправскому банщику за предоставленную возможность второго рождения. Крепкий деревенский пар рассеивает осадок тяжелых сновидений, прогоняет бесов, веселит и просто омолаживает. Когда все было приготовлено к священнодействую, в саду замелькала апельсиновая бейсболка Дениса - слава Богу, он проснулся раньше остальных, и, пока все дрыхнут, мы сможем спокойно вкусить все откровения русской бани.

Раздеваю тебя и ввожу за алтарь последнего лета. Расплавленный янтарь в деревянных ковшах. Вода бьет ключом в медном котле. Ветер гудит в дымоходе. Солнце плавится в запотевшем зеркале с потрескавшейся от жары и влажности амальгамой. Паутинка трещинок превращала зеркало в антикварное полотно, и с этой древней картины мне улыбалось ушастое заячьеподобное существо с веснушками - мой Денис. Навсегда Денис. Хлещу себя распаренным березовым веником. Ты жмуришься от удовольствия, распластавшись на деревянной полати. Березовый листок приклеился к раскрасневшимся ягодицам, как переводная картинка. Я испытываю эрекцию и почему-то стесняюсь этого. Встав на колени, ты играешь с моим членом, но этот музыкальный этюд помешал завершить солдат, неожиданно распахнувший дверь в наш интимный театрик. Алексей присвистнул и уставился на нас. У него были какие-то собачьи, голодные глаза. Я окропил его водой с веника, как нечистого духа, - он извинился и исчез. Когда же, после вкрадчивого стука, появилась опухшая рожа пианиста, я закрыл дверь на щеколду, и мы продолжили сеанс белой магии. Здесь, над раскаленным жертвенником, все печали, сомнения и тревоги обращались в легкий пар, и в душе не оставалось ничего, кроме чистой-чистой любви, ошеломленного вдохновения и, вот именно, ангельской легкости. Облака мои, облака мои... Облаченье мое чистое, мир мой наоборотный. Изнанка облаков. Наволочки белые. Аромат чистотела щекотал ноздри - так Богу приятны жертвенные курения. Плеснул я из ковша на каменку, и мы пропали в золотистых лесах другого детства, другой истории... Сосновая игла в сердце.

Родник души.

...На лавке в предбаннике делаю тебе массаж с репейным маслом, а потом с полотенцами вокруг бедер мы выходим в сад, и наши распаренные тела дымятся в утренней прохладе. Я завернул тебя в дикий махровый халат, заварил чай с мятой. Пьем чай на веранде с земляничным вареньем.

Из бани теперь доносятся смех и крики моих клоунов. Только один Арсений не принимает участия в их римской оргии - стучит молотком в садовой столярке.

В полдень мы устроились в шезлонгах под яблонями... ты читаешь Новый Завет, а я строчу третье послание к мистеру Н. Алкоголики режутся в карты в беседке. Усадебная летняя тень достигла своего климакса, и все как будто заняты своим, единственно важным и совсем необязательным делом, даже бабочка-капустница на одуванчике - сидит на своем месте; и все идет по плану того писателя, который давно уже сидит в аду и строчит эти страницы. Зачем он это пишет? Кому? Как алхимик в поисках флагестона, хочет обратить свое прошлое в золото? Но нет же этого, нет сожалений об утраченном времени, но есть живая плазма любви - свет ее неиссякаемый, и боль утрат сменяется чувством великой благодарности, слагается новая сильная молитва в бесстрастной страсти. Я многому научился, но не научился бояться Бога. Божьего страха - вот чего мне не хватает. Настоящего, дремучего божьего страха, священного трепета перед колодцем бездны. Жизнь была только лирическим отступлением от... я не знаю от чего... Но пропустят ли на райской таможне мою духовную контрабанду?.. На минуту я оказался совсем в другой реальности, в другом саду, уставленном горящими свечами - листья на деревьях были багровыми, трава черной, и сердце мое звенит как колокольчик; слышен дождливый звон и других колокольчиков, и я узнал звук Дениса - его тональность, его кларизм... Очнувшись, я протянул Денису руку - он протянул мне свою, бросив в траву Книгу. Ток его прикосновения пробежал по моему телу, и я захлебываюсь от счастья. Господи, я счастлив. "Денис, пожалуйста, принеси мне из дома стакан воды..."

Бельчонок несет стакан воды на железном подносе - медленно, на вытянутой руке, балансируя, привставая на цыпочки, потому что он босой и иногда наступает на острые камешки. Стакан наполнен до краев, и мальчик старается не расплескать воду, сохраняя при этом грациозность походки. Даже в движениях он гениален. Гениален в простом. Но неожиданно грянул выстрел. Стакан разлетелся вдребезги. Денис испуганно отскочил в сторону, поднос упал со звоном на камни. Даже птицы умолкли, а встревоженные грачи, сбившись в стаю, полетели куда-то на другой берег... Мне не понравилась опасная шутка - это Арсений выстрелил из окна кухни, не удержавшись от искушения продемонстрировать свою тупость и меткость; он хохотал, а меня била дрожь. Я никогда не думал, что могу взрываться таким отборным матом... Рафик с Олегом присоединились к моему красноречию, а солдат равнодушно улыбался. Арсений начал извиняться:

- Простите меня, мужики, но я с такой дистанции и муху на лету собью. Из шалости я это сделал, простите. Я тебе, Андрей, сам воды сейчас принесу...

Я отказался от всех его услуг. На Денисе все еще не было лица, и я объявил всем, что мы сейчас же собираемся домой. Рафик, для которого вся жизнь была его театром, тут же в ответ сорвал с клумбы розу, прижал ее скорбно к груди и опустился перед нами на колени, вымаливая отсрочку; я оставался непреклонен, бельчонок пожимал плечами, но меня поколебать в этот момент могло только живое явленное чудо или гарантия загробной встречи с Денисом - и, представьте себе, чудо свершилось! Точнее, произошла пародия на чудо (как и все в моей жизни) или античудо - неожиданное и курьезное, - и я в который раз пожалел, что в моей камере кончилась пленка. Мы все моментально забыли о выстреле и застыли как расставленные в летнем саду восковые фигуры. Сначала мы услышали то ли вой собаки, то ли крик раненной чайки, или и то и другое вместе с завыванием мартовского кота... в распахнутые ворота въезжала Гелка, ее вез на садовой тележке совершенно пьяный мужик в клетчатой кепке, в котором позже я с трудом узнал местного паромщика. Гелка размахивала бутылкой и пыталась что-то петь, но распевала явно не она, а рыжий дьяволенок, вселившийся в нее с самого рождения - в этом я ничуть не сомневаюсь, потому что люди так завывать просто не могут. Гелка была в темных очках, а коротко подстриженные волосы, обработанные резиновым гелем, торчали во все стороны как ржавая проволока; даже одета моя заводная кукла была агрессивно... морская тельняшка, кожаная куртка, вытертые джинсы, тупоносые туфли на высокой платформе (возвращенное ретро шестидесятых), и только бусы из мелкого речного жемчуга - единственное прикосновение женственности. Гелку заносило в стороны. Паромщик едва удерживал равновесие, и рыжая визжала на виражах. Наконец это скрипучее средство передвижения врезалось в крыльцо, и Гелка хохоча выпала из тележки как младенец из коляски; она отряхнулась и спросила сорванным голосом...

- Кто в этом тереме живет? Почему меня с музыкой не встречают? Я вам подарки привезла! Где подарки, мужик? - обратилась она к паромщику. Тот бросил к нашим ногам кожаную дорожную сумку. Раф встал теперь перед Гелкой на колени со своей розой, актерски декламируя:

- Царица! Царица! И не вдова, и не увидит скорби! Добро пожаловать в мое имение, - он протянул ей цветок.

Гелка выбросила розу:

- Рыбой пахнет!

Рафик сконфузился и надолго потерял дар речи. Рыжая вытряхнула из сумки свои сокровища... шелковые галстуки, кожаные ремни, подтяжки с диснеевскими персонажами, станки для бритья "Жилетт", несколько флаконов одеколона "Минотавр", сигареты, зажигалки, две бутылки смирновской водки и, как она сказала, "специально для Найтова", - настоящий фонтанный "Паркер" с золотым пером. Я оценил этот подарок по достоинству, но возникает вопрос - откуда приплыли эти царские дары, ранее Гелка не отличалась купеческими замашками... Позже, в гостиной, когда нас совсем развезло у камина, Гелка прошептала мне на ухо: "Это от моего рэкетира привет. Они с ребятами "фонарь" обчистили, ну и мне откололось в качестве компенсации за сексуальную благотворительность..." Я не удивился. Я давно уже ничему не удивляюсь. И вот, пишу теперь это повествование - украденной ручкой об украденном детстве. Все - один к одному - по трансцендентным законам: все в моей жизни ворованное, даже жизнь моя украдена у кого-то, песня лебединая украдена, Россия уворована... И напоследок украду самого себя, во сне, туманным дождливым утром, положу в отсыревший мешок с полевыми цветами. Разве это смерть?

Быстро стемнело. Гелка колдует над рюмкой: "Я маленькое озябшее существо с огромными глазами. Я люблю кошек. Я люблю вино. По-настоящему люблю вино... сладкое, церковное, крепкое. Наверное, это просто жажда Чаши. Господи, не пронеси эту Чашу мимо. Я хожу по скользкой крыше с изломанным зонтиком... Ветер тучи нагоняет, ветер тучи нагоняет, и небо мертвое и синее, ты только взгляни, Найтов..." Я обнял Гелку. Она грустно улыбнулась и прижалась ко мне - слабая, маленькая, дрожащая. Листок мой осиновый.

Горлышко коньячной бутылки выпачкано губной помадой.

Раф опять завел пластинку с романсами, а мы сидели с рыжей на крыльце. Она много курила, долго и отрешенно смотрела мне в глаза, как дети смотрят в ночное небо и спрашивают, есть ли жизнь на Луне; я не смог бы ответить ни на один из ее не прозвучавших вопросов, Гелка понимала это и, кусая от досады губы, беспомощно сжимала мои руки, потом оттолкнула меня и убежала в темноту сада - мокрая ветка жасмина ударила меня по лицу. В гостиной смех Рафика и дурацкий романс...

 

...опустел мой сад,
вас давно уж нет...

 

Я прыгнул в дом через открытое окно веранды. Умылся холодной водой, зачем-то повязал ворованный галстук, вошел в гостиную и по-гусарски залпом выпил что-то очень крепкое из граненного стакана. Мне зааплодировали. Я по-клоунски раскланялся, пожелал всем спокойной ночи и поднялся в спальню. Бельчонок спал, обнимая Багратиона - он надел на него мою майку и спортивные трусы. Это меня рассмешило. Все-таки, я не осознавал степень своего опьянения и, пытаясь расстегнуть джинсы, рухнул на пол как сброшенный с пьедестала памятник уходящей эпохи. Денис выпрыгнул из постели и, еще не понимая, что произошло, испуганно захлопал глазами - он был похож на шахматную фигурку, загнанную в самый угол поля. В зеленом свете ночника комнатка превратилась в тесный аквариум, и мой мальчик подплыл ко мне, чтобы помочь мне раздеться... В постели мне сделалось дурно. Я основательно проблевался на расстеленную карту мира, затопив всю Европу - непредсказуемо, но по-свински. Денис взял на себя все обязанности ночной медсестры. Мне было стыдно и смешно, мозг пребывал в абсолютной нирване, а тело тяжелело как мешок с говном... Как мне хотелось оставить это грузное мускулистое тело, сбросить его с себя как надоевшую одежду и вылететь в окно - в лунном свете, в теплую, жасминную летнюю ночь, ощутив радость новой, вечной свободы. Наверное, я давно бы поступил так, если бы не Денис. Я люблю его. До конца, до безумия, до полного развоплощения... Я ревную его даже к самому себе - ничего подобного я раньше не испытывал. Это дух, живущий в нас, любит до ревности. Я ревную Дениса (страшно вымолвить) даже к Господу Богу! Любовь моя, любовь моя с огромным пушистым хвостом, в павлиньих перьях, исколотая шипами последних роз, танцует под дождем с цветным зонтиком.

Нет, не было нам покоя в ту ночь. Гелка прилетела из сада на свет нашего ночника как бабочка; из ее длинного и сумбурного монолога я понял только то, что она просится к нам в кровать и, указывая на Ботаника Багратиона, обещает, что будет так же спокойна. Гелка настаивала и принялась целовать мне ноги. Я отбрыкивался и отпинывался от нее, но она все-таки устроилась на полу и претворилась спящей. В конце концов, это был ее выбор. Я сбросил ей Ботаника для компании. Узнав, что на нем мои трусы и майка, она завизжала от восторга и отдалась в его плюшевые объятья. Но это были опасные объятья, потому что утром я обнаружил, что Ботаник мертв... Смешная Гелка, она всадила в его тряпичное сердце столовый нож! Это был симптоматичный акт - вся ее любовь ко мне, давно перешедшая в ненависть в лабиринтах женской души, нашла такой способ самовыражения. Я только усмехнулся и подмел просыпавшиеся опилки. Рыжая дрожала и извинялась, Денис обнимал Багратиона и начинал заштопывать "рану".

Я вышел в сад. Упал в траву. Пианист, пьяный с утра, жарит шашлык и рассказывает мне о своей любви к солдату... Мне смешно. Мне смешно, потому что Рафик пьян ужасно и язык его заплетается.

Что произошло в тот последний день? Ворон как-то надсадно и долго каркал на шпиле, когда к воротам на раздолбленном "Урале" подъехал участковый мент в фуражке набекрень, из-под которой выбивались его пышные кудри. В сущности, комическое существо - мне сразу же захотелось приколоть ему на фуражку розу или пион и попросить сыграть что-нибудь на довоенном туберкулезном баяне. Ну, например, вальс "На сопках Манчжурии". Но деревенский ментяра был явно не в музыкальном настроении. Он неуклюже спрыгнул с седла и походкой заводного солдата направился к дому. Участковый пинком распахнул входную дверь. Раф оторопел и с шашлычным вертелом побежал за непрошеным гостем. Когда я вошел в гостиную, то увидел, что Рафик оттаскивает участкового от солдата и кричит:

- Я повторяю, товарищ сержант, что я солдата вам не отдам, он на моей территории. Если бы вы в лесу его поймали - другое дело, а сейчас я прошу вас покинуть мой дом, куда вы вошли без разрешения. У вас даже ордера на арест нет, так? Предъявите мне ордер...

Гелка кричит с лестницы, перегнувшись через перила и потрясая бутылкой:

- Этот дом считается территорией непальского посольства, здесь вам не Россия. Уябывай, сержант, не ломай нам кайф.

Но он сопел, вцепившись в солдата, не сдавался и оттолкнул Рафика в угол комнаты. Пианист загремел на пустые бутылки, сжимая в побледневшем кулаке оторванный погон.

Участковый снял с ремня наручники, а мне пригрозил пальцем:

- Вы, вы все здесь укрываете дезертира... И за оскорбления, за оторванный погон ответите, и за вооруженное сопротивление блюстителю правопорядка, - при этом он указал на шашлычный вертел, лежащий на полу. - Пидарасы! Я знаю, чем вы все здесь занимаетесь. Я обещаю, что этот притон будет ликвидирован в ближайшее время!

Гелка изумленно вскрикнула и с лестницы вылила на сержантскую фуражку содержимое своей бутылки. Участковый покраснел от негодования, выругался и, выкручивая Алексею руки, потащил его к двери... Но в дверях вдруг появился Арсений со вскинутым ружьем. Его покрасневшие, залитые вином глаза были холодными и злыми - Бог знает, что творилось в его голове. Может быть, он все партизанил где-то в своем внутреннем Приднестровье и повиновался законам лесного бандитского братства. Сержант оторопел и выпустил Алексея. Солдат сел в кресло, опустив голову. Мент снял фуражку, вытер рукавом вспотевший лоб и заискивающе-ласково произнес:

- Арсений, а ты как оказался в этой гнилой компании, а? Ты же наш мужик... Ты... это... опусти ружье-то. Я вижу, что ты не в себе. Мы же с отцом твоим познакомились... Да я тебя прошу, убери эти стволы.

Монументальный Арсений почему-то вздрогнул и опустил ружье. Далее все произошло в какие-то секунды... участковый схватился за кобуру и вдруг крякнул как утка. Глубоко вздохнув, он почему-то растеряно улыбнулся, и когда милиционер медленно повернулся ко мне спиной, я увидел, что ему в спину всажен нож - почти по самую рукоятку. Нож с наборной ручкой, которым Рафик еще полчаса назад рубил мясо на шашлык.

Сержант опустился на колени, правой рукой он все еще держался за кобуру. Когда же он почти вытащил свое табельное оружие, Арсений оглушил его прикладом. Сержант упал и больше уже не поднимался - он только хрипел, икал и вздрагивал.

Денис, выбежавший из спальни на дикий визг Гелки, стоял наверху лестницы - испуганный, растерянный, прижимая к груди книгу. Я увел его обратно в нашу комнату. Он плакал, отбивался от меня, бился головой о стенку кровати. Я как мог сдерживал его и успокаивал. Когда Денис немного пришел в себя и сам прижался ко мне, я хлебнул водки из горлышка и объявил, что мы срочно уезжаем домой. Бельчонок молчал, долго смотрел в окно и вытирал кулаком последние слезы. В саду вовсю пели птицы, пышно цвело, и небо было таким спокойным, как будто ничего не произошло, а только душа этого сержанта гуляет по саду, удивленная освобождением, и пытается завести мотоцикл с коляской... Нет, хорошее лето все-таки выдалось!

Но момент пробуждения не наступил, и тело убитого человека не испарилось после позитивных медитаций и раскаяния. Не могу поверить, что мой Рафик убил человека. Даже звучит странно: "Рафик убил человека". В гостиной они сейчас сидят и обсуждают как избавиться от тела, что делать с мотоциклом. Наивные... Когда я увидел, что у ворот остановился военный уазик, я понял, что ситуация больше не поддается контролю.

В уазике их было пятеро или шестеро, и двое из них побежали к дому. К ним навстречу вышел Рафик, он едва держался на ногах. Они о чем-то говорили в саду, но я слышал только выкрики пианиста: "Это частные владения... я не приглашаю вас в дом... да, солдат был вчера и ушел рано утром... нет, я не знаю его имени и не могу пригласить вас в дом... этот мотоцикл участковый оставил вчера... я не знаю... я ничего не знаю..." Но они о чем-то все-таки договорились, и один из солдат направился с Рафиком в дом, а другой возвратился к машине. Когда же они подошли к крыльцу, я услышал оглушительный выстрел. Даже стекла зазвенели и умолкли птицы. Стрелял приднестровский герой с веранды. Сопровождающий солдатик был только ранен. Державшись за плечо, он побежал назад к машине, но второй выстрел в спину свалил его наповал - парень упал около беседки в кусты крыжовника. Мне почему-то показалось, что второй выстрел был даже громче - лепестки жасмина осыпались на крыльцо.

Гелка ворвалась к нам в спальню, глаза ее были безумны. Она заикалась: "Андрей, Денис, бежим отсюда, смотрите какую они тут свору устроили!.."

Машина отъехала от ворот, и через минуту кто-то из-за забора крикнул в мегафон: "Обещаем, что всем вам будет пиздец, если не сложите оружие. Выходите из дома по одному и руки за голову. Иначе мы будем стрелять на поражение".

- На поражение? Что это значит? - спросила Гелка. Я буквально затолкал под кровать ее и Дениса, приказав им не высовываться ни при каких обстоятельствах, а сам спустился в гостиную.

Арсений выглядел как Рембо: голый торс, сигарета в зубах, патронташ вокруг бедер, любовно поглаживает стволы своей двустволки. Наверное, он был глуп.

Раф размахивает пистолетом, вытащенным из кобуры участкового, но сам он бледный и жалкий. Предупреждает меня: "Не подходи к окнам!" Олег забился куда-то в угол, присосался к бутылке, а проклятый солдат подает всем стаканы со словами: "Ну что, мужики, выпьем перед полетом..."

- Да вы все с ума сошли! Это же все по пьянке! Надо сдаваться, хватит играть в героев, нас же всех тут распишут через минуту! - сорвался я и умолк, потому что пианист выплеснул мне в лицо водку и выпалил:

- Слушай, Найтов, возвращайся в спальню. По пьянке или нет, но нам отступать некуда. Видишь, как моя комедия разыгралась! Последний акт, Найтов. Я дождусь занавес...

Арсений похлопал меня по плечу. Рафик запел: "Врагу не сдается наш гордый "Варяг"" и завел пластинку с романсами, врубив полную громкость.

Из сада грохнули выстрелы.

- Это пока предупредительные, - спокойно предупредил Арсений и захрустел огурцом, которым закусил свои боевые полстакана.

Вдруг, в этот момент, когда, казалось, ситуация накалена до предела и нестерпимо пахнет жасмином, смертью и порохом, я почувствовал крайнее безразличие к происходящему. Мне стало смешно и горько, и мои друзья показались мне чужими и посторонними мужиками, точно я был героем из совсем другой пьесы, по нелепой ошибке попавшим в бездарный фарс с клюквенной кровью и бутафорскими выстрелами. Боже, почему так нестерпимо разит жасмином?

- Почему у тебя в саду так много жасмина? - спросил я Рафика шепотом.

- Что? - он не понял вопроса.

- Почему жасмина так много?

- А? Какого еще жасмина?

"Минута на размышление!" - орал мегафон. Арсений выстрелил по направлению этого металлического голоса, и в ответ из сада по окнам гостиной сыграли хорошую автоматную очередь. Посыпались стекла. Олег, закрыв голову руками, лег на пол и закричал:

- У нас здесь женщины и дети!

- Я знаю, что ты женщина, - оборвал его солдат. - Раф, дай мне пистолет, я посеку их с кухни...

Я пожал плечами, допил свою водку, взял с полки книгу Бунина, возвратился в спальню, лег на кровать и спокойно стал читать вслух. Денис выглянул из своего убежища, но я опять затолкал его под ржавые пружины. Началась настоящая перестрелка. Бойня.

Чтобы проверить серьезность намерений атакующей стороны, я подполз к окну с Ботаником Багратионом и выставил его ушастую голову в клетчатой кепке. Моментально голова покатилась по полу, рассыпая опилки. Пули разнесли застекленный офорт над кроватью. Парусник.

Денис, несмотря на мои протесты, подполз ко мне и, обняв, долго смотрел мне в глаза. Он поцеловал меня в губы и сказал: "Я люблю тебя. Навсегда. Прости меня".

Он сказал: "Я люблю тебя навсегда. Прости меня." И вдруг встал в полный рост. Точнее, как-то подпрыгнул. Я не успел удержать его.

Я не успел.

Я ничего не понимал.

Неведомой силой его отбросило на кровать. Как куклу. Он даже не вскрикнул, а просто вдруг упал на кровать от сильного толчка - как кукла.

Я подумал, что этого не может быть, потому что так не бывает, потому что я ничего не понимал... я видел брызги на подушке, маленькие капли и побольше. Видимо, кто-то раздавил спелую вишню. Почему Рафик не сменил нам наволочки? Разве так принимают гостей? Он хороший, Рафик, только совсем ребенок, как и все мы. Мы дети все-таки. Мы совсем недавно сбросили крылья, когда немного повзрослели. А Денис никогда не повзрослел. Он никогда не постареет, он навсегда Денис, и я его вечный любовник, и скоро вырастут наши яблони, и мы будем срывать тяжелые, сладкие яблоки...

Яблоко - это плод. Плод - не обязательно яблоко. Плод это плод. Все дает плод. Жизнь дает плод. Ничего не цветет напрасно, потому что цветение - предвосхищение плода. Кажется, время обеда... Где же шашлыки, обещанные Рафиком?

Пластинку в гостиной заело?

 

хризантемы в саду...
хризантемы в саду...
хризантемы в саду...
но любовь все живет...
но любовь все живет...
но любовь все живет...

 

...Вот, стою у окна и смотрю в сад. Почему не стреляют? Вот же, я стою у окна! Нужно поставить в саду шезлонги с веранды, я буду читать ему Книгу, а на ночь расскажу ему сказку о мальчике, который склеил огромный воздушный шар, пригласил всех своих друзей, и все они полетели на каникулы в Австралию. И даже родители не узнали, что дети улетели в Австралию, ведь они никому не сказали об этом. Скоро в нашем географическом пространстве наступит осень, будет больше дождей и грусти, точнее - грустной радости, будут капать свечи на церковный бархат, и мы будем стоять перед Господом на коленях, и Господь все простит нам на много лет вперед, потому что если не Он, то кто же еще простит? Ты пойдешь в школу, и я куплю тебе новые ботинки, ведь те, старые, совсем уже пошарпаны. Смешные у тебя ботинки, сколько дорог они протопали вместе со мной! Гелка, где мой бинокль? Кто эти люди?

* * *

Денис, мальчик мой, я не одинок в своей осенней скорби. Кто не испытывал этой боли? Но в моей душе есть место и для грустной радости. Самой грустной радости на свете. А моя грусть? Что моя грусть? Это как первый дождь на свежую могилу. Я снова научусь жить и верить, я построю новый мир, я проснусь по новым небом, Денис, но я всегда, слышишь, всегда буду любить тебя.

Ты видишь, я окончательно и безнадежно повзрослел, врос могучими корнями в землю. Прости меня.

Арлекины забыли, как делать настоящие чудеса, и стали показывать просто фокусы.

Я знаю, что там, в твоем раю, в том месте без пространства и времени, там просто хорошо. И много света. Я знаю.

Ты всегда со мной - в свежести жасмина и в благоухании свежих роз, что я купил в киоске аэропорта перед отлетом на новую землю. Это не отъезд, а именно перелет, скачок, прыжок, прорыв. Ты был в моей жизни, чтобы научить меня любить. Я же не научил тебя ничему. Но ведь ты был счастлив со мной, правда?

Что осталось? Жасмин облетает на гранит... Конфетные бумажки, театральные программки прочно забытых спектаклей, бутылка со слезами арлекина, сквозняки в комнатах и плюшевый мишка в моем в пилотном кейсе. Мальчик, высветивший мою жизнь театральным прожектором. Мне бы выплакаться в твой колючий свитерок, что до сих пор пахнет тобой. Мне бы снова оседлать свой мотоцикл и мчать от Либры к Аквариусу. Наши опалы. Наши Аметисты.

...Той осенью мы вернулись с Гелкой в то невеселое поместье. Жасмин совсем облетел. Исполняя странную, последнюю волю пианиста, мы сожгли дом дотла. Буквально - до тла. Так что сгорела вся параферналия, вся меморабилия. Ничего не осталось, кроме воспоминаний. Это было жертвоприношение. Да о чем я пишу - ты же все знал... Ты сделал свой выбор, отказавшись взрослеть. Наверное, поэтому я никогда не мог представить тебя взрослым.

Ты - в своем плодоносящем детстве, с любимыми игрушками. А у меня осталась только память о потерянном рае. Но скажу в оправдание - я выполнил первое обещание (может, и не столь качественно, но ты же знаешь мою вечную поспешность и поэтическую косноязычность) - я написал нашу историю. Живи вечно.

Что касается моего второго обещания, то я его тоже почти выполнил, но пусть это останется между нами.

Я люблю тебя.
До встречи!
Твой Андрей.

Дмитрий Бушуев
22 апреля 1993 г.
Брайтон.

 

 

назад