Дорогие друзья!
Сайт Mittas House, рассылка ML Russian Yaoi & Slash и портал SlashFiction.Ru
приглашают Вас принять участие в первом конкурсе русскоязычного слэша и яоя
RUSSIAN Slash Awards 2003

 

Бруклин

 

Вот эти буковки на бледном клетчатом листке - то, ради чего я живу, черт меня подери. Разве это то, что мне нужно? Я не знаю. Но все равно приходится выводить их. Хоть и не хочется. И не знаешь о чем. И зачем. Голый секс, но вдруг оказывается, что дело не этом. Голый король. "Оранжевые тени скользили по гладкой коже" - а ломящие яйца не хотите? Разодранный анус, малиново-фиолетовая измученность, белая осыпь засохшей спермы. И это все то, что называется любовью и вылет в окно. Перегар в груди и пыльный пол. Кровоподтек под соском, пересеченным шрамом. И песня по радио. От которой и ломят яйца. А хочется, чтобы казалось, что сердце.

Нет. Нет. Еще раз нет. Тебе больно? Нет... не очень... Тише...Тш-ш... А! (какое мне дело, в конце концов, больно тебе или нет, ты, парень с Айвенго-сквер, пятый за эту неделю, и я даже не видел еще толком твоего лица - в нашем районе из-за грозы отрубилось электричество). Легче, о легче... я сейчас кончу (ну и кончай, мне нет дела, зачем ты мне это говоришь, от тебя несет дешевыми сигаретами, у тебя жесткая кожа на ягодицах и худые ребра; и твои обломанные и обкусанные ногти впиваются в мою задницу). "Я сейчас кончу"... Он тяжело дышит и раздвигает ноги. Господи мой Боже, и это называется Адам. Я забиваю в него до конца, даю ему почувствовать мои матерые balls, втиснутые в его разъятые ягодицы. И медленно, тихонько, без перерывов вытягиваю. До манжетки. Оставляя в ней только головку. В разверстом трепещущем отверстии. Чувствуя его кончающий член. Он хрипит и дергается. Какое горе, что у меня нет ничего тяжелого под рукой.

- О... - стонет он, приходя в себя, - ты трахаешься как бог...

Заткнись, безумец, не кощунствуй. Боги не трахаются. Они утопают в пухлых как сахарная вата облаках и едят мороженое, размышляя о влиянии Федички Достоевского на китайскую философию шестого века неизвестной эры. А членов у них и вовсе нет.

Я встаю на колени, расставив столпы ляжек, и дергаю его лицо к своим бедрам за слабые волосы. Я еще сдерживаюсь, чтобы не заткнуть эту изрыгающую подобные гнусности глотку. Я еще сдерживаюсь, пока он покорно и старательно слизывает собственную смазку с меня. Но он что-то чувствует, да, он думает, что чувствует, он пытается успокоить меня и гладит по напряженной дрожащей ноге.

- Займись делом, - рычу я и накручиваю на пальцы наверняка давно немытые волосы.

Он поднимает лицо - размытое белое пятно. Три дыры на белом фоне. Удивительно, как я выбираю нужную. Но вовремя. Он задыхается, но глотает.

Он восхищен и подавлен. Туш. Лавровые венки. Ручеек пота по бронзовой шее марафонца. Ослепительное лицо Бога. Дикий виноград. Устрицы. Белое вино. Серебряная вязь браслета. Раздавленная смуглой пятой медуза. Вонь туалета. Бруклин. Я люблю тебя - головой в кафель, расшибая губы. А так? Я люблю тебя. Стаявшая с покоробленных ботинок соль. Холод из форточки на гусиную кожу пахов. А так? Я люблю тебя. Мне больно, не надо. А дерьмо жрать не хочешь? Не надо, пожалуйста. И виском в край унитаза, уставшего от обильных излияний души и тела. Бруклин. Бруклин. Бру-ук-ли-ин. Вот где была самая настоящая любовь. Честная. До вечно пересохшего рта и дрожи в коленках.

О птичий запах в стриженых волосах!

О сладостный вкус зеленки и чернил на руках школьного мучителя!

О судорожная боль первого оргазма! (Он пробежал и толкнул тебя плечом).

Изгрызенная парта. Весенние ласточки в бензиновой сизой дымке. Смертельный свет пяти часов вечера. Мая. Сражающий наповал. О, Бог мой, что же мне делать? Что мне делать?

Сгусток слизи шмякается на сковородку и шипит, наползая на мелкие кусочки вяленого трупа. Раздробленные зерна окрашивают воду в черный цвет. Чудесный туман за грязным окном. Welcome back to reality.

Почему бы часам не быть атомной бомбой? А, детка? Просто, как все гениальное - уже рассвело, и я иду в комнату и вижу тебя. Ты спишь. Тебе холодно - ты ведь совсем наг. Ты кутаешься в тонкий колючий плед, уткнувшись в грязную, сбитую до каменной твердости подушку. У тебя лихорадка на губе. Длинные ресницы. Нервные брови. Темные волосы. Бледная кожа. У тебя насморк - недаром ты так задыхался вчера. Ты совсем зеленый, замученный бездомной зимой. Тебе почти тридцать, как и мне. У тебя худое тело - с сыпью от простуды меж острых лопаток. Рука в шоколадных родинках. Я сажусь рядом и целую родинки. Все до единой. На последней ты просыпаешься. Твои беспокойные выцветшие зрачки прокалывают меня насквозь. Ты кашляешь. Размыкаешь обметанные губы - я знаю, что ты спросишь - можно мне остаться? Нет - вопят все мои внутренности в исступлении - нет! Нет!

- Можно мне остаться? - виноватая улыбка ощеривает неровные зубы.

- Да, - шепчет мой иуда-язык. Ты приникаешь ко мне.

- Я не хотел вчера говорить... я не люблю так... мне не очень нравится, когда rough, понимаешь?

Умиление a-la Наташа Ростова-мать-героиня заливает меня. Я глажу твои спутанные волосы:

- Да, baby boy... да... пойдем поедим... я дам тебе свитер... ты вымоешься, потом наденешь свитер...

- Тот белый?

- Да, белый... И ляжешь в постель...

- С тобой...

- Да, со мной...

- И ты будешь jentle?

- Я буду jentle... очень jentle...

Твои глаза зеленеют, ты заходишься счастливым кашлем.

Первый день весны. Не говори мне своего имени. Навечно ты будешь - первый день марта. О моя радостная боль, здравствуй! Парень с Айвенго-сквер сладострастно стонет в бурлящей воде, брызги летят с медленно, но неумолимо завивающихся волос. Я сижу во влажном тумане на краю щербатой ванны и пью из керамической кружки упоительную бурду; откинувшись на прохладную стенку; не спуская с тебя застывшего взгляда; и бессмысленная улыбка безнадежного дауна искажает мое лицо.

Твоя худая нога, выпроставшись из воды, утыкается узкой ступней в мою коленку. И улыбка твоих зеленых как... как... плесень. Ирландский мох. Крыло стрекозы. Ночное море. Изумруды иранского шаха. Дайте мне быть пошлым, дайте.

Эта улыбка победна - сквозь змеящиеся потемневшие пряди. Она прекрасна, улыбка Горгоны.

Я склоняюсь и припадаю кривящимися губами к твоей ноге. And I-ye-I will always lo-ove you-u...

Да, мой Боже, да.

Тысячу раз из раздавленной твоей невесомой нежной пятой глотки - окровавленный хрип - да.

Зима 1994 г.
© Mittas.