Армейские будни.



Часть восьмая

Я с удовольствием втянул носом колючий от мороза, вкусный и густой воздух. Слегка задержал дыхание, полюбовался на плотный столбик пара при выдохе и затянулся бодрящей смесью стужи и свежести ещё раз.

Зима... На тысячи километров вокруг. Одна зима... Массивные шапки снега на прогнувшихся ветках и тишина.

Передёрнув плечами, я плотнее запахнул тулуп и полез за цигаркою. Назад, в тёплое наше пристанище, идти не хотелось. Потому что там осталось нервное непонимание разозлённого моей несговорчивостью Завадского. Да и моя голова трещала от постоянных гаданий: "Надо - не надо. Правильно - неправильно."

То ли от постоянных намёков и приставаний сержанта, то ли от спокойной сытости в последние недели, но сексу требовалось безумно. Член вскакивал с периодичностью кукушки, выпрыгивающей из часов каждые пятнадцать минут. И, главное, вроде бы рядом денно и нощно тусовался тот, который хотел того же. Но, во-первых, его, как он уже пояснил, не устроило бы траханье в одни ворота, вернее в одно очко. Ему ж наверное и самому чего-то могло понадобится, а подобное в голове не укладывалось. И, во-вторых, всё те же "правильно - неправильно". Сумятица в мыслях, плюс выматывающие сны, не давали покоя ни днем, ни ночью, совершенно дезорганизуя...

Нечем дышать. Не остаётся сил сопротивляться страху и боли ускользающего и обрушивающегося обратно, чтобы давить и расплющивать, животного желания. Кажется, ещё немного и я не выдержу, разлечусь тысячами, жадно вопящими от ужаса, клочками...

Страх облипает мокрой простынёй пронизывающей пустоты, наполненной шёпотом и похотью.

Туман внезапно редеет толчками опустошающего облегчения...

Плотный столб света разрезает пугающий сумрак и в нём рождается силуэт. Огромный, он заполняет всё вокруг, плывёт ко мне, протягивая щупальца и что-то шепча. Этот безумный шёпот, вырвавшись из чернеющих сгустков тьмы, становится слышимым наконец. Он гудит набатным колоколом, давит, рушит барабанные перепонки, нарастая вместе с приближением силуэта. Что это? Кто это? О чём спрашивает?

Меня выгибает агонией страха, сумасшедшего желания и боязни узнать в надвигающемся силуэте кого-то конкретного. Сполох неуёмной феерии скручивает моё дрожащее тело и накрывает провалом бездонной пустоты, где нет ничего. Где нет вообще ничего...

Наутро, после той памятной ночи, я с удивлением вспоминал предшествующие события. Меня поражало, что это именно я, я и никто другой, целовал сержанта, мысленно восхищался его кожей и статью, облизывал ноги и с удовольствием трахал. Хотя, справедливости ради, признавал, что минет, изображённый Лёвой, был неповторим и незабываем. Что-то с чем-то. Но заставить себя подойти к нему, обнять или, того пуще, поцеловать... При свете следующего дня эта мысль казалась чем-то из области фантастики. Не понимая себя вчерашнего, я мучился сознанием того, что всё же оно было и доставляло неоспоримое блаженство.

Завадский с утра ходил мутный, молчаливый, и исподтишка пытливо меня оглядывал. Выжидательно, настороженно. Ничего не дождавшись, парень замкнулся.

Молча мы смазали друг друга мазью, молча позавтракали и молча разошлись: он - к аппаратуре, я - к снегу и другим хозяйственным заботам. Так же, не разговаривая, встретились за ужином и улеглись спать. Чувствовалось - Лёва считал себя оскорблённым моей толстокожестью, неспособностью оценить его доверчивость и искренность. Его некоторую незащищённость, ибо после того, как он свершил всё сделанное им той ночью, парень оказался целиком обнажённым как бы. И в одиночестве. Без встречного понимания, без каких либо гарантий с моей стороны. Если он и обижался, то, скорее всего, справедливо.

Нашу берлогу опять навестил председатель-целитель и остался доволен результатами осмотра. Чего нельзя было сказать о сыне, который, жадно вглядевшись в нас, казался несколько разочарованным быстротой заживления или некоторой немасштабностью нанесённых увечий. Видимо, в синяках мы восхитили его больше. Тем, что, при бросающейся в глаза тогдашней "красоте", могли ещё и передвигаться.

Я, наконец, поинтересовался парнишкиным именем. Впервые открыв рот, малец поразил слух невероятно нежным и сочным баритоном, звучавшим с изумительной музыкальностью. Воспроизвести его имечко я так и не смог, поэтому стал называть по одному из оставшихся в памяти слогов: "Ома". Покладистый туземец не возражал, радуясь всем своим азиатским лицом и отменными зубами. Он, действительно, оказался озорным и страшно доброжелательным пареньком, любопытным до одури.

Пока мы с ним шушукались, Лёвка ревниво взглядывал в нашу сторону, что-то объясняя отцу-председателю. Кажется, начальничек был недоволен, на что, впрочем, я и не собирался реагировать.

Потом нагрянул лейтенант Мишка с командою, поднимая вокруг шумную суету. Они, очень кстати, напомнили нам, что Новый Год - через неделю, о чём мы с Лёвой позабыли совершенно. Хотя в нашей глухомани, что есть он, праздник, что нет - всё едино.

Прибывшие с Мишей служивые, дождавшись момента, когда командир заснул, добросовестно перевели меня в черпаки. Пряжкой, как и положено, по заднице. Правда, память о диком нраве "переводимого" придала ударам чисто символический характер.

Интересный нюанс: наши, уже проходившие, но достаточно ещё заметные увечья произвели неизгладимые впечатления на прибывших. Мишка промолчал. Что касается солдат, то моя-то раскрашенная морда не была для них в новинку, но вот последствия рукопашной на сержанте, явленная на всеобщее обозрение при отходе ко сну, заставила их напряженно замолчать и переглянуться. Молчание зависло весьма ощутимо, похоже, солидарные старички обдумывали необходимость революционного вмешательства в дело моего воспитания для придания мне надлежащей дополнительной раскраски и восстановления исторической справедливости. Но увидев в дополнение к фасадному благолепию моё ещё и телесное многоцветье, успокоились: результат их порадовал и обнадежил - Лёва не подкачал.

Всё это время мы с сержантом практически не общались. В его глазах, плюс ко всему, появился ещё и мрачный, тоскливый отсвет. Он срывался в дело и не в дело, нервничал, а на мои вполне невинные обращения по необходимости, достаточно робкие, ибо чувствовал я себя с ним не совсем уверенно, рычал и кривился. Зато на меня вынужденная передышка в тесных и не совсем обычных взаимоотношениях с Завадским произвела благотворный эффект - шок потихоньку проходил, произошедшее виделось не страшным, а, скорее, пикантным приключением. Единственное не радовало: вот останемся опять одни - и что? Поэтому и маялся я головной болью: "Надо - не надо".

Достаточно шумно и многолюдно (со своими), досрочно справили праздник с дозволения и при участии Мишки. Причём, опять кстати, явился председатель с сыном (похоже папашка решил, что если оставит без внимания нас с Лёвой на долгий срок, то уже не застанет живыми). Глаза Омы неестественно округлились, найдя себе столько объектов для познания, а улыбка стала ещё шире. Отец его немного поупирался, и они с удовольствием присоединились.

К слову, первый раз Ома вылез из бесформенных мехов и оказался экзотически красивым, с азиатскими (так мне виделось) чертами крупноглазого смуглого лица, очень стройным, широкоплечим пареньком. Тонким и гибким. На его фоне Завадский, который даже позеленел, увидемши, что мальчишка садится рядом со мной, выглядел настоящим бугаем, несмотря на наличие собственной гибкой грациозности и исключительной пропорциональности собственных же форм с тонкой талией и узким задом. Но Ома был трогательно хрупок, как тростиночка. Однако, когда захмелевшие большевики затеяли шуточную потасовку, эта самая тростиночка показала неплохие результаты, ловко справляясь с тяжеловесными противниками.

Вообще, вечер получился неплохим. Весёлым, раскованным, смешливым. Я, по обыкновению, держался замкнуто и настороженно, а Завадский, изредка стреляя сумрачным взором в нашу с Омом сторону, разговорился, изъясняясь как обычно насмешливо и всезнающе. Даже похвалил своего подчинённого, меня то есть, пару раз, за смекалку, умелость и сообразительность, чем вызвал снисходительно одобрительные улыбки в адрес рядового Кострова у заслуженных "стариканов". А лейтенант Мишка неожиданно произнёс:

- А кто, собственно, сомневался в Костровских способностях? - чем вызвал некоторую заминку в рядах солидарных друг с другом старослужащих.

Последние, впрочем, остались верны себе. Во время вышеозначенной шутливой борьбы во дворе, в которую меня втянули против желания, поскольку я отлично отдавал себе отчёт о возможном развитии событий, молодёжь в моём лице оказалась в единственном числе против четырёх "заслуженных". Ко мне присоединился только Ома, удивленно сияя восторженной улыбкой. Как кошка, метался он среди нападавших, успевая и не успевая, отражая натиск и получая тычки. Вдвоём с ним мы довольно неплохо держались, рассекая ночь выверенными скупыми движениями. Ощетинившийся волк и только начинающий скалить зубы волчонок. Папашка-председатель удовлетворенно цокал языком и одобрительно хлопал себя по ляжкам.

Как я и предполагал, старики, не сумев замесить нас сразу же, стали выходить из себя. У меня уже знакомо заныла скула, а подбородок Омы окрасился красным ручейком из угла разбитого рта, не растерявшего, однако, улыбки, теперь уже бесшабашно злой.

Дело окончательно скатывалось к банальному и привычному мордобою, я уже стал слегка заслонять плечом мальчишку, получающего жизнеутверждающие оплеухи только лишь за компанию со мной, но ввязался Мишка. Он, скинув бушлат, встал рядом с нами, тут же получил от разыгравшегося деда страшенный удар в грудак, ошеломлённо крякнул, но не отступил, а с удовольствием ответил унесшим игруна в сугроб, точным апперкотом. Втроём мы быстро утоптали противника и, разгорячённые, пошли усмирять оставшейся водкой обозлённых неудачников.

Через некоторое время мир восстановился, и "Серёга" (!) удостоился скупой похвалы и возможности выпить с парнями "на кулачок" (вариант солдатского брудершафта, завершающегося не поцелуем, а сложносоставным рукопожатием).

Далеко за полночь я курил перед сном на крыльце в одиночестве, убрав со стола. Все давно уже спали, было так классно: легко и покойно. Немного, правда, побаливала задетая скула и растревоженные старые раны. Но я умел не обращать внимания на такие мелочи.

Скрипнула дверь, послышались шаги. Мысли опять заметались в черепушке, потому что я знал, кто там приближается и в каком состоянии. "Предчувствия её не обманули!" Завадский сграбастал меня и полез целоваться.

- Товарищ сержант, Лёва, ну не надо, - попытки остановить сексуально маньячившего парня не увенчались успехом, и он поволок добычу в баньку.

Разгорячённый алкоголем, имея за плечами несколько дней передышки, я сопротивлялся не совсем так, как раньше - ожесточённо, непримиримо, - но сопротивлялся. Потому как, только глянув в обезображенное вожделением лицо партнёра, увидел там тоже самое: уверенного в себе мужчину.

Сержант окончательно разозлился. Он ослабил натиск в полутьме парной и зло зашипел:

- Ну, что тебе ещё надо? Уж я и отсосал, и зад подставил. Ну, чего ты боишься? Давай оторвёмся! Мне нужно тело, как ты не поймёшь!

Я лишь отрицательно мотнул головой.

Завадский отстранился, подумал и скомандовал шёпотом:

- Отвернись. Закрой глаза. Расслабься.

Было исполнено. Лёва невесомо обнял меня и начал ласкать, без напора, мягко, нежно. Постепенно я забыл, чьи руки расстёгивают и снимают мою куртку, пробегают по испугавшемуся животу, поглаживают ощетинившиеся мурашками ноги. Когда горячий язык коснулся ягодиц, а пальцы завладели бёдрами, сзади, под попцом, мне пришлось опереться на стену и забыть вообще всё, потерявши себя в каскаде непереносимо приятных ощущений (похоже Лёва обратил внимание на мою фишку). Я повернулся:

Сминавшее волю блаженство, острое, как грузинский соус, уносило в никуда, где нет времени, где нет сомнений в правильности происходящего. Сильные руки бережно уложили, отняли последние остатки здравого смысла щекочущими прикосновениями к члену, которые совсем потерялись в пространстве, когда трясущийся от нетерпения Лёвчик сел на мой, отнюдь не осиновый, кол. Изгибаясь грациозной волной на утонувшем в нём фаллосе, закрыв глаза и запрокинув голову, он утолял свой, непонятный мне, голод, одновременно мастурбируя. Я не видел его, опустив тяжёлые веки. Я его слышал: обостренной чувствительностью кожи, сладкой немочью рук, несокрушимой твёрдостью снующего в горячем захвате поршня. Слышал его упругость, возбуждение, мощную поступательность телодвижений.

Я кончил быстрее и, обретя себя снова после мучительно долгих и невозможно скоротечных секунд оргазма, глядя на скорбно дрочащего парня, неожиданно для себя захотел Лёву ответно ублажить.

Оторвав его руки от его же хозяйства, повалил парня на спину и остановился в нерешительности: "А, была - не была!" - мелькнуло заполошно, и снова мой язык и ладони вспомнили бархат, укрывающий послушно перекатывающие мускулы тренированного тела. И снова мои губы коснулись купола торчащего орудия, чтобы замереть и... не двинуться дальше. Поначалу.

Проклиная себя, заранее смертельно себя ненавидя, я разомкнул зубы, я накрыл этот купол плотным обхватом, я задохнулся запертым горлом. И медленно выпустил показавшийся нескончаемым ствол. Проглотил его снова и опять отпустил. Всё моё естество бунтовало, горло сводила рвотная одурь, голова шла кругом, но я упрямо продолжал действо.

Надо отдать должное Лёве. Он не кончил в боязливого напарника, а облил свой живот. Я же в это время чуть ли не со слезливой благодарностью за проявленную бережность вылизывал его мошонку, погружая нос в щекотное буйство пряных волос и по какому-то наитию засунув два пальца в его анус. Судя по всему, он остался доволен. А я вообще свихнулся, потому что склонился к его лицу и глубоким поцелуем вогнал искусителя в оторопь. Покорные, жёсткие губы. И где-то вдалеке за ними ошарашенные глаза, медленно запахнувшиеся, чтобы скрыть торжество и накатившееся смятение...

Обернувшись уже при выходе из парной, словно от толчка, я утонул в поражённой черноте взгляда Омы, теперь не улыбающегося. Его лицо было практически неразличимо в темноте, и не мудрено, что в страстях мы не углядели невольного свидетеля. Я же сам и отправил это дитя природы ночевать в баню, потому что в комнатах места не осталось. Умирать было поздно, но мне даже дурно стало от осознания того, что всё творилось пред очами третьего. Практически неживой я стоял и не мог оторвать глаз от смутно белеющего овала с двумя черными провалами, пока они не отвернулись.

Решая, когда мне, опозоренному и заклеймённому, лучше повеситься: сейчас или после отъезда гостей, я провалился в сон. Значит, после отъезда...

 

 

назад  продолжение