Армейские будни.



Часть седьмая

Не спалось. Поворочавшись, Лёва констатировал:

- Не спишь, Костёр. Покалякаем?

А я в этот момент опять маялся пережёвыванием случившегося: никак не мог набраться смелости и признаться себе в том, что было приятно, что сильные мужские объятия не вызывали отвращения, что поцелуи требовательных мужских же губ не насиловали психику, а бархат нежной кожи командира вызывал отнюдь не рвотные позывы. Но такая реакция попахивала чем-то недозволенным, не принятым, противоестественным, ненужным. Иначе, как объяснить то, что всё внутри восставало против? Ведь в голове не укладывалась картина: подхожу к сержанту, ласково обнимаю, целую сухие губы, склоняюсь к пенису, ложусь и раздвигаю ноги! Не надо мне этого! Не хочу!

- Не хочешь, что ли? Что, в падлу слово сказать, козёл? Не забыл, кто рядом-то, дух? - донеслось из полутьмы.

Лёвушка, гадость настырная, нервничал. Пришлось с показательной робостью отзываться:

- Да, нет, конечно. Не в падлу, товарищ сержант. Мне вот что интересно: показалось, Вы уже пробовали... Ну это... Ну, вот это... Гм. А как? Не расскажете?

Покорные интонации сделали своё дело, Завадский помягчел, повертелся, устраиваясь поудобнее, и рассказал...

После восьмого класса я из школы ушёл, на$ер. Мамашка, конечно, орала, но - по $уям. Устроил меня дядяйка, брат папашкин, в крупный универсам рубщиком мяса, а я всегда был здоровым.

Должность уж больно доходная. Мы с продавцами и в ресторан мясо переплавляли, оно ж там, дороже, и налево пускали. В общем, $лядь, крутили, как могли. Покупатели, всё норовили с заднего крыльца зайти и в лапу сунуть. Короче, через полгода денег стало много, и они не переводились. А я спортом-то с малолетства занимался, выглядел, $лядь, уже совсем мужиком - бабы, дуры, как свихнулись.

Не поверишь, сижу в ресторане с одной, откуда взялась - $уй её знает, подходит другая: "Лёва, привет. То, да сё. Можно тебя на минутку?" Выхожу, идём в машину, мне папашка отдал, я её там деру и в ресторан возвращаюсь. А потом эту деру, $лядь, либо в той же машине, либо на хате:

На этом месте я деликатно кашлянул. Лёва вскинул затуманенные воспоминаниями очи и непонимающе уставился на меня.

- $б да $лядь. Смысл теряется: - "робко" пожал я плечами.

Сержант хмыкнул, но меня не заткнул.

Да... Ну так вот. Однажды мы с Виталиком и Ромкой... Тоже ничего мужики:

Роман - он сначала лыжами занимался, а потом боксом. Длинный, накаченный, но в талии гляди - переломится. Светлый, волосы длинные, глаз чёрный. Когда раздевался, девки в обморок падали. Как нарисованный.

А Виталик - чёрный, как я. Тоже пловец, волос на торсе - ноль. Правда, ноги аж кудрявились от меха, но это смотрелось, в принципе, неплохо, знойно как бы. Плечи широкие, живот, как батарея, бугристый. Пресс мощнейший, мы на нём вдвоём с Ромкой стояли. Весь такой... Плавательный, как дельфин. И гибкий очень, девчонок в чёрт те что загибал и сам вокруг обвивался.

Так вот... О чём?.. Ах, да... Завалились на одну хату, хозяева уехали - ключи оставили. Взяли с собой ящик коньяка, жратвы, курева и пошёл кутеж. Мы с парнями не просыхаем, а окружение меняется. Город прослышал, что мужики гуляют, и к нам то одни заваливаются, то другие. А девок море. Сами шли. Мы с ними и по очереди, и вместе, и с одной, и группой. И в зад, и в перёд. И стоя, и лежа, и, что называется, на лыжах в гамаке. Прервёмся, выпьем, закусим и опять.

Дня через три чувствуем - силы на исходе. Ромка сбегал в спецмагазинчик за каплями, и опять поехало... Короче, через неделю просыпаемся, видим: надо бы остановиться. На звонки не отвечаем, к двери не подходим.

Сутки отдыхали, восстановились - снова хочется. А тут как раз - новая партия девок. Мы, не врубились, сразу капли махнули, а когда присмотрелись - они страшные, неказистые, намазанные. Мы с мужиками переглянулись - ну-ка. Но решили: они тоже люди, выпьем - пройдёт.

Нажрались, а всё равно не тянет. Надоели девки: мохнатки расшлёпанные, в задницы дают не все. Виталька их выпроводил. Чего-то больше не шёл никто, а внутри у нас средство из магазинчика плюс джин с виски - яйца уже звенят.

Сидим мы голышом в кружочек, хрены стоят, того и гляди лопнут. А никого ж нет! Позвонили по одному номеру - облом, по другому - облом. Сидим. Посидели - вздрочнули. Но не отпускает: мы, идиоты, много дури этой внутрь приняли, думали понадобится. Вдруг Ромка говорит (а мы давно друг друга знали, ещё с детства, корешами были - водой не разлить): "Между прочим, мужики, а когда мы вместе дрочили, кайфу было больше, чем в одиночку". Виталька подхватывает: "Точно. Я ещё раньше заметил, когда баб драли. Если перед глазами кто-то есть, кончается круче". Помолчали. Решили ещё подрочить. Не отпускает.

И тут Ромка ко мне наклоняется и засасывает губы, а рукой лезет между ног. Я о$уел! (Завадский быстро глянул в мою сторону, усмехнулся и поправился.) Я офонарел! Главное - не противно: он гладит меня по ногам, а в них такая горячая хмарь появляется. Он целует, а я плыву. Ладно, думаю, никто не узнает, была не была.

Мы с ним начали сосаться. Ощупываем друг друга, целуем, обнимаем, по дивану катаемся: то я сверху, то он. Виталька смотрел, смотрел и к нам подался: "Ну-ка, гомики, подвиньтесь".

Сосались мы втроём долго, но вот заковыка - а дальше-то что? Расцепились на минуту, все мокрые, дышим тяжело. Ромка спрашивает: "А теперь что?" Виталька плечами пожал и предлагает: "Попробуем в рот, что ли?" Резонный вопрос: "А кого?" Решили кинуть жребий. Выпало мне.

Ромка подмылся, лёг - я устроился между ног, прислушиваюсь к себе. Страшно: а вдруг сблюю. Неудобно, как-то. Но сразу не могу решиться, и всё тут. Я уж Ромкин конец вертел в руках, вертел, осматривал, обнюхивал. Чудной он, никогда раньше не обращал внимания. Сверху гладкий такой: кажется неловко заденешь - кожа лопнет, а внутри, как деревянный. В общем, вертел я его, вертел - мужики запротестовали. "Не тяни волынку, Вад, отрабатывай".

В первый раз в жизни: Вздохнул полной грудью, глаза зажмурил и - вперёд. А Виталька ещё и рукой на затылок нажал, сволочь. Короче, насадили меня по самое некуда. Я задыхаюсь, того и гляди вырвет, но терплю.

Стал вспоминать, что делали девки, чтобы мне приятней было. Попробовал воспроизвести - получилось. Я даже увлёкся. Ромка орёт дурью, ему так классно никогда не было, а Виталька смотрел, смотрел и вдруг взял в рот мою штуковину. И не просто так, а пальцы свои мне в зад засунул: была у него такая фишка, чтобы, когда он сношает, партнёрша ему в зад что-нибудь засовывала.

Я прибалдел, веришь, с девками никогда так не было. Причём, хочется, чтобы спереди он взял глубже, а сзади засунул больше. Кайф. Я от Ромки-то отвлёкся, а он кончать начал. Держит меня за волосы и шарит в зев. Спускает. Я уж и глотал, и выпускал - весь в молофье. И заметь, во рту липко, но не тошнотно.

И вот тут-то, знаешь, я сам кончил. Прикинь: во рту конец и сперма, в руках ноги Ромкины (я их щупал - у него ноги прямые, гладкие, сильные, как у тебя, - классные, рукой сжимаешь, а под пальцами мускулы перекатываются), собственный конец в чужой глотке, и Виталька его там языком по уздечке наяривает, а в заднице уже - чуть ли не вся Виталькина же кисть. Короче, кончаю, ору так, что парни напугались, а я кончил и отключился. Совсем. Очнулся - мужики на морду воду льют. Спрашивают, чего это со мной. Я - так, мол, и так. Решили - продолжаем.

Передохнули и снова. Я начал сосать у Витальки по очереди с Ромкой, то я, то он. Ха-ха, "из рота в рот". Но Виталику не хватает чего-нибудь сзади. Тогда задрали ему ноги, Ромка сосёт, а я хреном - смазал каким-то кремом - в зад.

Это было что-то. Талька орёт: "Больно!" Я вынул, он орёт: "Давай назад!" В общем, засунул и качаю. Ощущения - улётные. Кольцо плотное, внутри тоже мякоть плотно обхватывает.

Ромка на нас посмотрел и сзади ко мне пристроился. Завалил на Витальку, который уже только хрипел, ногами меня за талию обхватил и подмахивал, я прямо диву давался. А сам он, Ромка то есть, намочил слюной конец и втюрил мне по самые яйца.

Я думал умру. Сначала больно и неудобно, а потом - кайф. Причём, заметь, когда суют, кажется - не выдержишь, порвётся всё там, а когда вынимают - такое чувство, что часть тебя забирают, стараешься обратно всосать жопой: (хихикнул и поправился) анусом.

Виталька кончил, отполз, меня - на спину, ноги завернули и Ромка опять втюрил. Я лежу, задница горит и оттуда - что-то такое, не объяснишь, короче, по телу расползается. Не сразу, конечно, но если долго качать, то совсем новое ощущение.

Прикинь, я лежу, в глазах туман, но Ромку вижу. Он мои ноги раздвигает, держит, пот со лба коротко так сдувает и торсом работает. Парень накаченный, так вот, его мышцы при напряжённом трахе здорово вырисовывались. Красиво так. То буграми, то растягивались. Или, помню, ноги мои отбросил, нагнулся и стал облизывать мне грудь. Лижет и соски сосёт. А потом голову поднял и вылупился, смотрит прямо в глаза, пристально так, но, вроде, и не видит, как слепой. Глаза бешенные, пустые, дырками. Посмотрел, посмотрел и полез целоваться. Здорово он языком работал, чуть не до глотки доставал.

Виталька очнулся и со своей фишкой $банной опять прилез. Намазал конец себе кремом, чтобы вошёл сразу, и - Ромке в зад. Не поверишь, когда я увидел, как лицо у Ромки сделалось... Ну... Такое, как будто он плакать собрался. И зарычал, как пёс.

В общем, начал я от этой картины кончать сразу. Задница горит, сперма брызжет, Ромка орёт, Виталька хрипит и соски у Романа накручивает - бредовый конец. Но такой, какого я и в свой первый раз не испытывал.

Отдышались еле-еле, а у меня Ромка из головы не идёт. Перед глазами стоит: потный, красный, глаза прикрыты, лицо бешенное, мышцы играют. Я его завалил, ноги задрал, он пытался уговорить, чтобы подождал - отдохнуть чуток, но я уже хрен вогнал. Он замолчал и глаза закатил. Кряхтит, елозит, дрожит, а то вдруг затихнет так, как будто прислушивается к чему, рожу скривит и стонет. Я его поцеловал - губы пухлые, горячие, послушные, но не как у баб, а упругие, вкусные. И грудь в меня упирается твёрдая и мягкая одновременно.

В общем, завёлся я капитально. Тут Виталька подлез, на Ромкину рожу сел, тот сразу стал дыру ему лизать, как будто всю жизнь это делал, а я в рот Виталькин агрегат взял. Гладкий, солёный, липкий от спущёнки.

Виталик кончил быстро, и я уже от этого кайф словил, когда почувствовал, как член во рту дергается и молофью выбрасывает. Так этот фишник отдышался, подлез назад и начал лизать меня сзади. Лижет, рычит, чмокает. Опять у меня и спереди, и сзади. С Ромкой одновременно и кончили. Круто кончили. Орали, как шпана. Передохнули и опять...

Короче, обкончались мы тогда вконец. Всё выжали друг из друга...

Не знаю, кого из нас двоих это повествование завело больше. Я пыхтел, руки дрожали, слюна во рту кончилась, язык - наждак. В комнате жарища, хоть раздевайся совсем, да снимать нечего - всё уж давно сняли.

Завадский напротив - красный, пятнами пошёл, глаза бессмысленные, пустые. Руки бессознательно мяли простынь, играя округлостями мощных бицепсов. Член в перевязи вздутых сосудов, истекая смазкой, маялся бездельем, конвульсивно подрагивая. Сержант, весь в испарине, напряжённый, гибко прогнувшийся в талии, лежал, разметав изящные ноги и жадно глядел вовсе не в пространство, а на меня. Однозначно и определённо.

Голова у меня слегка кружилась. От духоты, наверное. А член уже побаливал от долгого возбуждения. Но решиться я не мог. Духу и внутренней свободы, раскрепощённости не хватало.

Я судорожно сглотнул очередной комок и спросил:

- А потом?

- А что потом? Потом мы разошлись, наконец. Отдохнули и ... А! С бабами-то? Всё нормально. Шкворили их и в хвост, и в гриву. А иногда ложились в постель втроём. Ну, с парнями. Без слабого полу. И ловили крутой кайф. Да, ещё была у нас потом одна забава. Один садился за руль, сиденье пассажира мы раскладывали и получалась такая лежанка. Пока один гнал где-нибудь по шоссе за городом, двое других трахали друг друга рядом. Прикинь, музыка орёт, скорость, и мужик в руках на кукане бьётся.

Я прикинул. Получалось завораживающе, но непривычно, потому что нарисовать себя мысленно на чьём-то кукане не получалось.

- Лёва, а тебе что, понравилось сосать и глотать?

Он поморщился, подумал и ответил:

- Не то чтобы я без этого жить не мог, но определенный кайф в этом был. Не в самой спущёнке, а в члене во рту. Не замечал? А, $лядь, о чём это я? А ещё очень заводит то, как взрослый, крутой парень становится дитём, когда доведёшь его до кондиции. И, кстати, чем дольше смотришь на чей-то стоящий хрен, тем сильнее хочется его попробовать. Подойди, посмотри сюда внимательно и подольше.

Переход был настолько неожиданным, что я сразу и не понял, что он имеет в виду, жадно ожидая моей реакции. А потом, когда дошло, насупился и на его горящий тяжёлым огнем взгляд ответил злым прищуром. По видимому, моя мимика показалась Лёве неубедительной, потому что он грациозно поднялся с постели и направился ко мне. Медленно, неотвратимо надвигаясь тренированным, стройным телом. Я напрягся, но с места не двинулся, заворожено, в какой-то оторопи, наблюдая за приближением торчащего указующим перстом члена.

Завадский приблизился крадучись, опустился между моих бёдер и с глубинным выдохом положил на них свои трясущиеся руки. Я не двигался, словно в гипнотическом трансе глядя на то, как красивый, здоровый парень любовно оглаживает меня, перебирает послушные мышцы, вдавливает их, как он тянется жадными губами к соскам, проводит горячим языком вдоль ложбинки на животе...

Сержант внезапно поднял затуманенный взор и, толкнув меня навзничь, буркнул:

- Чего лупишься? Расслабься.

Уставившись невидящими глазами в потолок, я почувствовал, как влажный жар накрывает мой агрегат, засасывает его, треплет языком, прижимая к небу, вдувая огненную смесь щекотливого нетерпения и спазматического блаженства. И больше уже ничего не видел...

Через секунду - другую, показавшиеся вечностью, я едва разлепил веки, опустил глаза и с трудом рассмотрел коротковолосую мужскую голову, мерно двигающуюся вверх - вниз, могучие плечи, зависшие над моим торсом, сведённым ожиданием конца, крепкие пальцы, вонзившиеся в дрожащие предвкушением бёдра - увидел и тотчас услышал себя: внутри приглушенно стонало отрицанием, неприятием происходящего.

Всё: и этот самый торс, и пленённый жадным ртом член, и сжатые бёдра, и останавливающееся в экстазе сердце, - всё кричало, корчилось в размытых водах совковой психики, твёрдо усвоившей, что можно, а что - нет. Но эти вопли утонули в жутком мареве оргазма, ликующего, беснующегося неконтролируемым шквалом сладких судорог и настоящих воплей, с которыми я дёргался под Лёвой.

Мне давно не приходилось испытывать подобного. Приподняв тяжёлую кружащуюся голову, я тут же буквально воткнулся носом в сосредоточенное лицо Завадского, который не проглотил мою жидкость, а нёс её мне. Представив, как сейчас эти сухие, жёсткие губы, липкие от спермы, коснуться моих губ, выбритый подбородок чиркнет шершавой синевой, а вёрткий терпкий язык раздвинет сжатые зубы, и собственный, белесо-студёнистый, тёплый сок Сергея Кострова заполнит его же горло, я чуть не подавился уходящими уже сладостными ощущениями. Епишкин городовой!!!

Брезгливо отворачиваясь, только что удоволенный "паренёк" со всей дури забарахтался под наваливающейся фигурой сержанта, который от неожиданности поперхнулся и откатился в сторону, тяжело, с надрывом кашляя.

Переждав приступ, он притянул меня и полуприлёг сверху, быстро целуя плечи и грудь. Я с трудом заставлял себя оставаться в его объятиях, хоть и чувствовал парализующую неловкость. Но и обязанным теперь себя тоже чувствовал. Поэтому лежал и терпел, лишь отворачивался, когда Лёва приближался к лицу.

Постепенно под умелыми и тягуче нежными ласками истомная хмарь вернулась опять в растерявшееся тело. Завадский жадно исследовал мою плоть, вжимаясь и ослабляя натиск, потираясь нежной кожей, обхватывая щекочущими волосом бёдрами, касаясь языком в самый неожиданных местах. Никакая дама до этого не делала подобного. Не облизывала пупок, не прикусывала головку фаллоса, едва-едва, чуть тронув зубами. Не всасывала каждое из яичек, не ошпаривала горячим дыханием пах.

От ощущения неутомимого языка на внутренней стороне ног сначала у колена, а затем всё выше и выше, от засосов у самого основания я вообще растерял себя. И как чудо, как разряд молнии, вызвавший цунами из мурашек, как удар в самое сердце я услышал прикасание вездесущего труженика (всё того же языка) к моему сжавшемуся в агонии анусу.

Боже, что творил Лёва! Он облизывал коричневый бутон, целовал его, засасывал, раздвигал и погружался внутрь, по-моему, опять языком. Он убивал меня, потому что из плотного, тяжёлого, безумного тумана я мог только сипло хрипеть, вцепившись в сильные плечи искусителя скрюченными пальцами.

Всё это невозможно радужное состояние пугливо улетучилось, возвращая ясность ума, как только Завадский рывком поднялся, загнул отупевшего неумеху и начал погружать в только что сладко изнывающий под ласками анус свой аппарат. Я, мгновенно вернувшись в трезвое мироощущение, попытался избежать проникновения, отталкивая его и шепча:

- Лёва, не надо. Остановись. Нет, зараза! Нет!!!

Боль разорвала внутренности, шибанув в голову тысячевольтовым разрядом. Моментально сгруппировавшись, я выскочил из-под зарычавшего безумно сержанта, скуля от резких сигналов, посылаемых развороченной задницей, отпрыгнул к изголовью и сжался в комок, обняв колени руками.

Клянусь, несмотря на, как мне тогда казалось, кровоточащую рану сзади, если бы Лёва захотел долгими уговорами или силой продолжить начатое, я не смог бы сопротивляться: уж очень он выглядел потерянно, как будто отобрали нечто, составляющее цель жизни. Да и силов у меня не оставалось после всего, что рухнуло на меня в этот долгий вечер. Вечер открытий.

Но Завадский, памятуя, видимо, о баталии, следы которой ещё чернели, синели и желтели на наших телах, образуя радостный узорчик, да ещё постоянно возвращаясь мысленно к выбитому зубу, которого ему отчего-то не хватало, не решился повторять битву титанов. Он рухнул обессилено неподалеку и, играя желваками, нервно сжимая и разжимая кулаки, уставился в пространство, натужно переводя дыхание.

Не люблю быть должником. И тогда не любил. Но пересилить себя, так вот сразу, не мог, и по этой причине сидел дундуком, вжавшись в стену, и лихорадочно соображал: а что делать-то? Задница молчала, успокоившись, и лишь изредка подавала признаки жизни, слегка побаливая. Жертвовать ею в том момент я ещё был не готов. Однозначно. А ртом?

Ещё не ответив для себя на этот вопрос, оказавшийся весьма трудным, я неуверенно подполз к Лёвке и глупо чмокнул его в щёку. Он ответил долгим вздохом и закрыл тоскующие глаза. Я слегка потёрся щекой об него и прислушался к ощущениям. Пустота. Тогда, внимательно разглядывая предоставленное мне мускулистое тело, начал пробовать его несмелыми пальцами.

Твердокаменные плечи. Нежная кожа, источающая еле уловимый аромат мытой свежести. И чуть-чуть пота. Не того, который щиплет нос, а лёгкого, появляющегося при сильном возбуждении. Бархат упругой, отчётливо вылепленной груди. Соски - каменеющие горошины, в ореоле коричневого обода. Почему-то захотелось взять их в рот. Нежно-пряные твёрдые комочки.

Лёва отозвался протяжным вздохом и гибким толчком груди навстречу. Несколько волосков, затаившихся между могучих выпуклостей. Какое чудное ощущение, когда проводишь по ним языком! И дальше, и ниже. К буграм пресса. Всё та же гладкая кожа. Чередующиеся впадинки и плоские выступы. То опадающие, то затвердевающие ответным сокращением. Талия почти обхватывается двумя руками. Приятно чувствовать скрытую силу в этой тонкости.

"А чего он с моим пупком делал? Ага, проняло! Настойчивые руки тянут ниже, к пряным зарослям шелковистых кудряшек. Неа! Погодим. Ещё ниже. Трогаешь округлые бёдра, а под пальцами мышцы перекатываются. Ласковые в своей негрозной напруге.

Лёвка был прав, когда о своём друге рассказывал. Классные послушные ноги. Если бы кто-нибудь сказал, что я буду облизывать чьи-то покрытые непоседливым "мехом" щиколотки и проводить от них к паху языком, слушая как трутся о него короткие волоски, дал бы в морду, ей богу. Или пожалел бы фантазёра, как расставшегося с крышей. Опять эти руки!"

Завадский настойчиво тянул моё лицо к дергающемуся в пыточном ожидании члену. Я не успел подумать: хватит ли смелости. Я только коснулся его губами, только дохнул на него испуганно и нерешительно. Робко пробежал пальцами по кипятковому жару, и оттуда вылетела первая волна освобождения, заставившая отпрянуть.

Руки сержанта, перечеркивая его долгий скрежещущий выдох, бессильно опали, чтобы тут же с нерастраченной яростью впиться в простынь. А я тёрся плотно сжатыми губами о стреляющий орган, не уворачиваясь уже от белого дождя, и размазывал ладонью сперму по нежному куполу головки.

Как разбитый долгой работой дедок, Лёва приподнялся, тряхнул усталым лицом, вгляделся и хмыкнул:

- И на том спасибо.

Я отвёл глаза. Он неожиданно чмокнул меня в плечо и соскользнул с постели, мешком кидаясь на своё ложе.

У меня после всех этих метаморфоз в голове приглушенно звенела тупая сумятица, хотя одно чувствовалось сильнее прочего: я опять хотел, опять был при готовом к использованию "памятнике". К Завадскому приставать? Нет, естественно. Тогда, разглядывая смуглое тело напротив, неторопливо скользя взглядом по контурам расслабленной мощи, красивой и недоступной (да и желанной ли?), по крутым изгибам от широкого бедра к узкой коленке, я начал "священнодействовать".

Закусив губу, рядовой Костров неистово мастурбировал, прижмурившись, но не спуская глаз с соседа, сопя и перебирая шарики в мошонке (оказывается это неплохо сопровождает знакомое с детства занятие), когда из полутьмы донеслось:

- Иди сюда.

Сержант перекатился на спину, развёл ноги, обнажая чернеющие заросли промежности, и повторил:

- Иди же.

Сдобренная слюной головка моего члена прошла через ненастойчивое сопротивление достаточно быстро. Увлекая за собой все остальные сантиметры до самого основания, до соприкосновения "яичника" с Лёвиной задницей. И инстинктивно подалась обратно, и опять вперёд.

Парень закатил глаза, закусил губу, плаксиво сморщился, упёр ступни мне в грудь. Глухо охнул, протяжно простонал, опять охнул. Куда подевалась насмешливость, постоянно кривившая чувственные губы? Где прямой взгляд пресыщенных, с поволокой глаз? Умоляющий и бешенный взор Завадского потерянно цеплялся за меня, ускользая в тумане лихорадочной истомы и выныривая опять.

Я трахал бравого сержанта, грозу молодых и не очень молодых служак, терзая набалдашником раскрытые навстречу тарану глубины. По-хозяйски держа покорно раздвинутые волосатые ноги. Загоняя клинок до неконтролируемых спазмов, уродующих красивое, надменное лицо за$банного, полубесчувственного партнёра. Он тихо охал и кусал губы, сохранившие ещё следы наших боёв. Просил пощадить и требовал войти глубже. Заворачивал голову назад, втыкая в высь подбородок, и скулил, как вертлявая сучка. Я уже в кроличьем ритме вжваривал членом, задыхаясь, словно на марафоне, вминая свою власть над похотливым самцом в упругую задницу. В мою, рядового Кострова, многократно битого, не раз униженного, добычу. Втыкал резко и жёстко. Ломая расстеленную подо мной независимость. Торжествуя и не удерживая в себе застоявшегося без утех кобеля.

Лёвчик кончил неожиданно, с беззвучным ором из распяленного к небесам горла. Чем удивил меня безмерно: а каким таким макаром, не прикасаясь к собственному чаду? Вроде как через задницу.

"Да, я ещё о многом не имел представления", - успелось подуматься и тут же забыться в обессиливающем кончании вдогонку за партнёром.

На короткий миг я закрыл глаза, пережидая ликование организма и стараясь удержаться на подрагивающих конечностях, а открыв их, протрезвлённо увидел измученного парня, раскрылившегося услужливо разведёнными ногами. С трудом переводя дыхание, Завадский испытующе сверлил взглядом. Там явно просматривался немой вопрос. На который у меня пока не было ответа...

 

 

назад  продолжение