Армейские будни.



Часть шестая

В этот раз я проснулся вовремя. Сержант деловито привязывал мою вторую руку к изголовью, покончив уже с первой. Руку-то я вырвал, но вторая, вернее, первая, не поддавалась. Зарычав, Лёвчик накинулся на меня, имевшего в своём арсенале только одну верхнюю и две нижние конечности для обороны. Завадский был здоров, да ещё капитально заведён к тому же. Мы яростно барахтались, не обращая внимание на тяжёлые удары, достававшиеся обоим.

В какой-то момент, отключившись на секунду от приличной оплеухи, я почувствовал, что гнусный черенок насильника практически воткнулся в мой анус, откликнувшийся острой болью. Боже, как взорвалась внутри у меня забытая уже почти злость, как вызверился задремавший было на тихой дачке молодой волк! Лёва слетел, брякнулся об пол, вскочил и тут же получил ногой, пошатнулся и был отхерачен ногой ещё раз, да крепко и в лицо. Брызнула кровь из разбитого носа. Сержант ошалело проследил за падающими красными каплями, но получил пяткой ещё, уже в расслабленный живот, и ещё, в грудь. Он отлетел, хватая ртом воздух в задохнувшемся оре, загнулся и затих на мгновение.

Я только начал, было, развязывать руку, как он по-кошачьи прыгнул, саданул в челюсть и отпрянул за изголовье, где я никак не мог его достать. При этом он блокировал мою свободную конечность, не давая высвободиться.

На секунду мы застыли, переводя дух, а потом эта сволочь начал оттуда, из зоны недосягаемости, наглаживать меня там, где доставал. Прикосновения не были неприятными, раздражал лишь факт их насильственности.

Я решил не дергаться пока, сберегая силы, но злость на козла, поднявшего на меня свою $уидлу, шевелилась внутри, нарастая и поджидая своего часа.

Чуткие пальцы Завадского теребили мои соски, гладили грудь, пробегали по животу и вновь возвращались к соскам. Дважды уже предавшее меня тело, не слушая яростных сигналов из головы, начало поддаваться отупляющей истоме, позволяя ей захватывать истосковавшиеся по нежностям члены. Во мне судорожно боролись разноликие ощущения, заставляя то страстно прогибаться навстречу ласкающим перстам, то яростно пытаться сбросить эти ненавистную руку.

Наконец, она сама оставила меня. Из-за головы послышались шумные вздохи, оборвавшиеся глухим стоном, и на моё лицо тяжело плюхнулась первая струя. Я ошалел. Ну, гнида! Он спускал, кряхтя и дёргаясь, скрепя зубами и закатывая глаза. Сперма густо шлёпалась, заставляя дергаться фактически изнасилованного, бравого рядового Кострова, заливая рот, стекая по шее, капая на подушку.

Кровь шибанула мне в голову, тело напряглось, готовое к броску. Улучив момент, когда его рука, держащая мою, не привязанную, ослабила хватку в сексуальных переживаниях, я вырвал конечность, схватил Завадского, рывком притянул и, изогнувшись, встречно саданул ногой под рёбра. Эффект меня порадовал: Лёвчик, падаль, отлетел к стене, с глухим треском влепился в неё головушкой и осел на пол, раскинув стройные ноги. Вырубился.

Бешенство душило меня, когда трясущейся рукой я освобождался от пут. Чужая сперма залепляла глаза, стыла на губах, и это добавляло жуткой ярости. В голове стучало: "Ах, тебе секса захотелось, товарищ сержант. Сейчас ты его получишь, гнида. Сейчас."

Одним мощным броском перекинул тяжёлое, безвольное тело насильника на кровать, завёл его предплечья за голову и, отработанным когда-то с пастухами в степях Средней Азии движением скрутил и зафиксировал их там, перехлестнув заодно и шею. "Секса тебе хотелось, Лёвушка, на-ка, получи!"

Волосатые ноги щекотали мои плечи, каменеющие в дикой злобе, но вряд ли я замечал это, когда, смочив член слюной, пару раз драчнул его, приставил к вялому анусу сержанта и нажал, всаживаясь по самое некуда.

Завадский забился в агонии, заметался подо мной, силясь освободить руки или скинуть напавшего. Он скрежетал зубами, охал, при слишком глубоких погружениях детолепильного аппарата, хрипел, пытаясь укусить, пробовал выгибаться или заваливаться набок.

Неа! Я крепко, со всей дури, держал захват, рвал его задницу на части своим хозяйством, раздалбливая чавкающее нутро, ставил засосы куда попадется, кусал соски и забивал, забивал долото грубыми, резкими толчками. Сержант страшно кривил залитое кровью лицо и выл, захлебываясь собственной беспомощностью, бросая голову по подушке.

Минут через десять (я никак не мог кончить) он обмяк и лишь безучастно раскачивался всем телом, повинуясь моим толчкам.

Наконец, пришёл финал. Поруганный сосуд был до краёв наполнен живительным соком, я последний раз прикусил Лёвкин сосок и слез с него. Помедлил, глядя на полуобморочное лицо искателя сексуального разнообразия, и осторожно развязал его руки.

Как не был я наготове, но всё же пропустил страшенный удар и, если бы не затекшая за время плена рука Завадского, наверное случилось бы непоправимое. Даже от такого смазанного, хлесткого тычка меня швырнуло к стене и шмякнуло об неё достаточно сильно. Раненной, молчаливой, смертельной тенью сержант кинулся на меня.

Дрались мы долго и безжалостно. Сбивая в кровь кулаки, круша рёбра и челюсти. Громко сопя и утробно ухая. Стараясь сломать, уничтожить, сравнять с землёй. Выручил апперкот, пропущенный Завадским. Командир рухнул мешком, нелепо взмахнув кулаками, и затих, а подчинённый, не удержавшись на слабеющих ногах, брякнулся рядом, разбивая локти.

Лёва зашевелился первым, тряхнул головой, охнул и попытался отползти в сторону. Собирая в комок разбитое тело, я тяжёлым взглядом следил за оживающим противником. Тот смачно выплюнул выбитый зуб, с трудом матюкнулся, еле ворочая кровоточащими лепёхами губ, и зафиксировал зрачки на мне.

Боюсь, что я ожидал вопроса "ты кто?", но услышал:

- Чегой-то у меня жопа болит, не знаешь?

Смеяться было больно, но мы тряслись в истерическом надрыве, глотая слезы и кровь. Сплевывая густеющие сгустки и страдальчески морщась. Слава богу, оба остались живы в ту ночь...

* * *

Наутро весь личный состав отдалённой точки чинно восседал за столом, тщетно пытаясь открыть рот, чтобы положить туда кусочек чего-нибудь. Зрелище было устрашающее: синяки, заплывшие глаза, ссадины, глубокие запекшиеся царапины. У стороннего наблюдателя наверняка появилась бы мысль о двух поворковавших голубках, любителях нестандартного секса, которые провели слишком бурную ночь, сталкиваясь с предметами обстановки в процессе любовных игрищ. Но приехавший в тот день, очень кстати, сосед, председатель неведомого хозяйства, не испытал никакого умиления.

Он молча открыл рот, пытаясь достойно прореагировать на впечатляющую картину, всплеснул руками и, обойдя застывшего с восхищенной улыбкой сына, удалился, чтобы вернуться с банкой оленьего (что ли?) молока и каким-то вонючим снадобьем. Молоко он велел пить, а мазь мазать.

Что бы мы делали без него, не знаю. Кроме густого молока мы ничего больше протолкнуть в "хлеборезки" не могли, а под снадобьем раны затягивались удивительно быстро.

Но нет худа без добра - у меня появилось время всё обдумать и, скажу честно, я ужасно раскаивался. Не стоило сильничать сержанта, хоть он сам и был виноват. Для мужика подобное - край, несмотря на то: пробовал он такого раньше или нет. Если и пробовал, то явно по согласию, и это его дело, а тут силой.

Мы добросовестно промолчали дня три, чтобы не тревожить измочаленные губы. Завадский лишь внимательно и изучающе взглядывал в мою сторону периодически. Что касаемо меня, то, к собственному стыду, я постоянно со смесью страха и возбуждения вспоминал щекотное "чувствование" чужих оволосённых ног на плечах, бархатистость Лёвкиной кожи, его животный вой, вырывавшийся из перекошенного жаркого рта, упругость, сжавшуюся в стальной комок.

А когда Лёва, наконец, открыл "хлеборезку", то вместо предполагаемого мата и угроз я услышал самодовольную констатацию того факта, что Костёр всё-таки попробовал: и чужого семени, и чужой плоти. И в ответ на обалделый взгляд добавил:

- Мне, естесно, не понравилось вся эта ересь. И жопа болела нехило. Да ладно - сам нарвался. Только, если что, смотри, грохну!

Мрачный кипень взгляда не оставлял простору для сомнений - грохнет. Он кашлянул:

- А тебе как?

Вырвалось само:

- $лядь, да не знаю я! - и, боюсь, ответ меня выдал с потрохами.

От неглупого сержанта это, конечно, не укрылось. Хитренькая такая ухмылочка пробежала по его губам и тут же скрылась.

Реакция ждать себя не заставила. Вечером, когда я намазывал мазью ссадины на широкой Лёвкиной спине, контур которой красивой волной изгибался от крутых плеч к тоненькой талии, он протянул руку и довольно осторожно положил её на бедро упрямого подчинённого.

Не дождавшись признаков жизни с моей стороны (сомнения душили: истома, истекающая из ласковой ладони, смешивалась с общим неприятием ситуации), искуситель повёл её к внутренней стороне ноги, ближе к паху, игриво побарахтался там и спустился к колену, сжимая его чуть сильнее, поднялся обратно и коснулся начавшего свой стремительный подъём дружка. Переждал секунду и завладел им полностью.

Пальцы легко порхали по напряжённому стволу, лаская, изучая его, сдвигали кожу, обнимали и массировали головку, пробегали по всей длине, возвращаясь к повлажневшему пику. Я, с трудом проглотив комок, в который сбились так и не обнародованные вопли протеста, опёрся о кровать - ноги отказывались держать, мгновенно растеряв упругость и силу в ватной расслабленности.

А когда явно умелая ладонь (!) переместилась на мошонку и поиграла с ней, я окончательно понял - если рука на твоём члене чужая, то те же самые операции, что достаточно регулярно производятся мужчиной самостоятельно при вынужденной любви с Кулаковой, приобретают совершенно другой окрас. Они слышатся по-другому, они завораживают и изощрённо вызывают животные инстинкты. Сам по себе данный факт был не нов, но вот принадлежность ласкающей руки партнёру одного со мной полу и даримые ею ощущения, особенно восприятие последних, явились для меня некоторым откровением.

Смертельно не хотелось прекращать сладостные телодвижения, я уже был готов излиться на мускулистое бедро напарника, чернеющее мягким волосом (оно ещё к тому же трепетно и жарко прижималось к моим ногам, периодически напрягающимся короткими судорогами в ритме близившегося окончания), но предощущение последующих душевных мытарств, неизбежного горького разочарования, сожаления и стыда за свою слабость, заставили прервать изнуряющие ласки. На что Завадский только вздохнул.

Бравый рядовой Костров никак не мог прийти в себя после оборванного на подступах оргазма: отвлекал дискомфорт в паху и в мыслях. Пришлось взяться за "гуж", стоящий торчком.

В свете всего произошедшего не имело смысла скрываться от соседа, но публично, встав в позу посреди комнаты, мастурбировать тоже было стрёмно. Поэтому я зашёл за перегородку и ожесточённо вваривал, когда сержант вынырнул из дверного проёма, подошёл, прижался сзади всем телом, уместив свой инструмент в ложбину посередь столь желанной для него задницы, одной рукой повёл по моей ляжке, а второй - опять сграбастал мою же мошонку.

Сил избежать возобновившегося контакта с искусителем уже не осталось, потому что меня изогнуло, вжало спиной в накаченную грудь, затрясло и, вместе с горловым мычанием, исторгло освобождающие от внутреннего напряжения потоки. Я содрогался, дожидаясь момента окончания разрушающего человеческую цельность процесса, а Завадский целовал мои плечи и быстро терся черенком о попец, сильно вжимаясь в пресловутую ложбину и стараясь успеть кончить до того, как я начну соображать.

Успел, гад, обляпав липкой жидкостью. Не скрывая удовлетворения по поводу достигнутого успеха и своего кончания: обнимал, стонал, дергался - шумно, на полную катушку. Даже не скорбел, когда я высвободился и ушёл.

 

 

назад  продолжение