Армейские будни.



Часть вторая

Было мне об ту пору лет 16, и затолкали родители свою кровиночку летом "на деревню к дедушке". Деревенька крохотная, скука там была смертная, народу не наблюдалось (не сезон что ли?) кроме, тоже приехавшего из города, парнишки годков четырнадцати, небольшого росточка, крепенького, не по годам серьёзного.

Так как других вариантов не просматривалось, мы всё врёмя проводили вдвоём в ленивых купаниях, загораниях и "мужских базарах". Говорили обо всём на свете. По большей части, он спрашивал - я, как старший и "гораздо более опытный", отвечал.

Однажды утром, зайдя за сотоварищем, ещё почивающим, он имел возможность наблюдать мой мужской потенциал в боевой стойке по поводу утренней эрекции. Трусики на мне в тот момент случились трикотажные, поэтому дружок весьма отчётливо прорисовывался во весь свой немалый рост (уже тогда наличествовали очень приличные размеры).

Дня два после этого мальчонка что-то напряжённо обдумывал, а потом смущённо задал первый вопрос интимного характера. Очень внимательно выслушав ответ, тут же задал второй, ну а потом они (все эти "почему?", "как?" и "куда?") посыпались без остановки, поэтому, естественно, в разговорах мы вскоре прочно съехали на "баб". Поначалу робко, потом смелее и смелее мой юный друг расспрашивал и смаковал подробности сочинённых мною тут же историй о подвигах на интимном фронте. Не замечая времени, я фантазировал (на самом деле сексуальный опыт у меня имелся, но, мягко говоря, небогатый) и расписывал в красках свои "деяния", распаляя Юрку (его так звали) и распаляясь сам.

Юрок был спортивным пацаном с плоским и уже твёрдым животом, с высокой, без особой рельефности пока, грудью и сильными, гладкими ногами заядлого футболиста. Свежий и упругий мальчонка, любопытный и наивный. Он верил всему, что я выдумывал, заливаясь смущённо-возбуждённым ярким румянцем. И небольшой стручок его вовсю торчал под узкими белыми плавками на деревенском пляже. Что и говорить, моя дрына тоже сочилась без устали.

Немного стесняясь стоящих орудий, мы вскоре забывали о них и, увлечённые историями, выставляли напоказ изнывающие богатства. Дошло до того, что, не желая прерывать содержательных бесед, мы даже ночевать шли ко мне в сарайчик, одиноко стоящий в огороде. И там продолжали смаковать скабрезные подробности до глубокой ночи.

В одну из таких ночей мы дошли до ручки в своём возбуждении. И меня, и пацанёнка колотило, в голове и яйцах звенело от нерастраченной силы. Мы сидели на кровати, в одних трусах, основательно намокших и топорщившихся на ноющих от вожделения членах. В паузе, смотря на дрожащего от желания в тёплом июльском воздухе слушателя, похожего на ангелочка в неровном свете свечи, я пожаловался:

- Стравить что ли? Не могу, аж яйца болят.

- Как это? - он даже рот открыл от удивления.

- Ну, подрочить, - пояснил старший товарищ.

- Вместе, что ли? - Юрка засмущался и неуверенно как-то повёл плечами.

- А чего ты колдобишься? Как будто никогда не пробовал? - усмехнулся я.

- Ну, пробовал... Так то в одиночку. И нехорошо это! - нашёл выход он.

- Это почему же? - удивился я. - Все дрочат.

- Все? - задохнулся собеседник.

- Естессно, - снисходительно протянул рассказчик и рывком стянул с себя трусы.

- Вот это да!!! - только и смог выдохнуть Юрик, восхищенно и с испугом глядя на мой семнадцатисантиметровый инструмент с багровым набалдашником.

Я ждал. Наконец, паренёк оторвался от созерцания и, откашлявшись, прошептал:

- А у меня совсем маленький.

- Вырастет, не боись, - утешил я его. - Снимай трусы-то.

Мальчонка помялся немного и нерешительно освободился от исподнего. Его небольшой стручок гордо вскинул аккуратную головку на просторе.

- Вот, - Юрка даже плечами пожал: мол, что выросло, то выросло, не обессудьте.

Некоторое время мы привыкали к новой для нас картине, а потом я решительно взял своего долдона в кулак и несколькими рывками прогнал по нему кожу, всем существом впитывая рванувшуюся из паха ватную истому. Юрок последовал примеру, ухватив хозяйство бережно и деликатно.

- Давай друг другу, - прохрипел я и по-хозяйски завладел его клиночком.

Робкой рукой с ледяными от волнения пальцами паренёк обхватил мой столб и начал священнодействовать. Мы моментально покрылись испариной, в голове зазвенело, слюна внезапно стала тягучей и клейкой, воздуха не хватало. Но работа шла, сначала неумело, а потом рьяно, всё ускоряясь. Наконец, он затрясся и, всхлипнув, пустил струю. Через некоторое время и я разразился могучим потоком липкого сока, который звучно плюхался на разгорячённое тело мальца, испуганно шарахнувшегося в сторону. Но ладонь задохнувшегося от так долго ожидаемой разрядки напарника властно сжала его руку на извергающемся Везувии, не давая отпустить член и заставляя продолжать ласки.

Когда всё кончилось, мы расцепились и попытались отдышаться. Навалилась потрясающая расслабуха, хотелось распластаться на скомканной простыне и затаиться.

Я рухнул навзничь поверх одеяла рядом с приходящим в себя мальчишкой и смачно потянулся:

- Классно!

Юрка немного брезгливо обтирался подвернувшейся тряпкой, искоса поглядывая на мой не опавший до конца орган.

Было непонятно, что он испытывал, потому что с его стороны слышалось только сопение, а лицо скрывала тень. И тут при виде сочного крепкого мальчишеского тела мне захотелось продолжения, что подтвердилось сразу же и однозначно: член прыжком вернулся в вертикальное положение.

- Юрк, - проворковал я, поглаживая его бедро, - а может попробуем в зад?

Тот аж задохнулся от возмущения (пацан был с "понятием"):

- Ты чё, $бнулся? Чё я тебе, девчонка, что ли?

- Да брось ты, никто ж не узнает. Сначала я тебя, а потом ты.

Уговаривая его подобным образом, я завалил парнишку на спину, придавил своим телом и начал ощупывать. Бог мой, что тут началось! Он зашипел, забился бешено, затвердел полешком, раскрылился сплошными углами локтей и коленей. Я продолжал агитировать неподдающегося, мимолетно целуя плечо, пахнущее солнцем, и массируя его кочерыжку (против чего, кстати, возражений не прослушивалось). Наконец, он расслабился, засопел возбуждённо, а потом шепнул, задыхаясь:

- Ладно. Только сначала я.

Мы немного поизображали страстные поцелуи, основательно измуслякавшись, потом я встал на локти и колени, прогнулся и почти сразу почувствовал короткий тычок, завершившийся погружением.

"Лихо!" - усмешкой пронеслось в голове.

Особых ощущений не было ввиду малых размеров снующего во мне таранчика. А Юрка, похоже, ловил кайф, потому что пыхтел, с судорожными всхлипами ловил воздух пересохшим ртом и постанывал. Кончил он скоро, больно вцепившись в предоставленный ему зад.

Терпеливо переждав оргазмоловление партнёра, я молча встал, загнул пацана и попытался в него войти. Сначала не получилось, потому что он кряхтел и елозил подо мной от страха быть покалеченным "такой дубиной". Я устал тактичничать и, пристроив головку члена потщательней, одним ударом вогнал инструмент. Юрок заверещал, как кролик на жертвенном камне. Я попытался удержать его маленькую попку на своём дротике, и некоторое время мне это удавалось, несмотря на бешенное стремление пацана освободиться. Он почти рыдал от боли и упрашивал перестать. Но деспот в моём лице, глухой к уговорам, всё же сумел сладко пройтись разок-другой в тугой мякоти желанного ущелья. Но, увы. Мальчишка вырвался, гаркнул, шмыгая носом, "дурак!" и вылетел из сарая, на ходу натягивая трусы.

Ночевал он дома. Пришлось мне опять взяться за "гуж", чтобы опростать себя. С трудом, ближе к рассвету, я закемарил и всю ночь во сне метелил сбежавшего искусителя и в хвост, и в гриву.

Разбудил меня далеко за полдень усмешливый голос:

- Ну, ты даёшь! Уже вечер скоро! Хватит дрыхнуть, айда на пруд!

Юрша стоял рядом с кроватью, растянув губы в улыбке и осторожно оглядывал бугорище на одеяле, сотворённый моим торчащим отростком. Посмотрев с минуту на мальчишку, свежего, стройного, в одних просторных шортах, нетерпеливо перебирающего сильными, пацаньими ногами, я схватил его, перекинул через себя, подмял и рванул трусы.

Не обращая внимания на яростное сопротивление свернувшегося в пружину загорелого тела, на крики и мольбы. Боролись мы долго, по звериному, нешутейно.

Совсем потеряв голову, я очнулся только от Юркиного надрывного, отчаянного вопля сквозь слёзы, когда ворвался в него на всю длину, разломив закаменевшие враз ноги. Он бился в моих руках раненной пичугой, трепыхаясь на проткнувшем его вертеле. Скулил, плакал навзрыд, выл, как загнанный в ловушку зверёк. А я, дорвавшись до "сладкой" плоти, судорожно загонял долото в извивающееся подо мной тело. Рычал, сжимал Юркины плечи, кусал соски и сильно ударял вглубь его нутра, распяливая девственную дырочку. Всхлипывая в унисон с мальчишкой, гнался за щекочущим промежность шквалом, парализующим ноги и ударяющим по мозгам.

Кончил я быстро. Пронзительно, с причудливыми конвульсиями. С салютом под черепушкой и дрожью в скрюченных пальцах, цепляющихся за твёрдые парнишкины бёдра.

Не вынимая члена, лёг на плачущего сотоварища, слизывая его слезы и нежно гладя. Горько скривившись, он отвернул лицо, продолжая сотрясаться в рыданиях. Меня, суку, и это не остановило. Разведя его колени, я опять начал мерные толчки в жаркое логово растерзанного тоннеля, накатывая всем телом, вдавливая, вминая мальца в постель. Он только стонал в ответ.

Прервавшись, я развернул его, навалился сверху и, втопив клинок между упругих по-мальчишечьи ягодиц, продолжил сладостные удары.

Сколько это длилось - не скажу. А когда, охнув, я излился и откатился от своей жертвы, он молча, играя желваками, встал, натянул, морщась, шорты и ушёл, хрипло кинув на прощанье:

- Гнида!

Больше я его не видел, хотя пытался встретить в опустевшей враз деревеньке. В город вернулся, наверное:

Этот эпизод, подчиняясь жестокому правилу юности быстро забывать плохое о себе любимом, довольно торопливо затерялся в закоулках памяти и вернулся ко мне только теперь, когда я, избитый, валялся в больнице. Клял я собственную натуру за это самыми страшными словами, грыз и грыз покладистую совесть долгими ночами без сна. А днём бестолково пялился на стену и опять ковырялся в саднивших мыслях, не давая себе покоя.

Лишь к концу срока лечения, внезапно вспомнив, что меня ждало в части по возвращению, я натужно воспрянул, начал жрать всё подряд и делать изматывающую зарядку. Зато прибыл "домой" почти готовым к бою. Практически восстановившимся. Найдя, собственно, то же самое, что оставлял, и о чём совершенно не жалел в больнице, боясь потерять: тычки, придирки, унижения.

Атмосфера, царящая там, вносила свои коррективы в моё поведение. Постоянно я находился настороже, даже во сне от малейшего шороха вскакивал и автоматически ставил блоки, а потом уже оценивал обстановку. При этом, понимая, что надеятся надо только на себя, всегда, когда был здоров, при любом удобном случае, тягал железки, не давая передышки настрадавшемуся телу. Сидючи на связи, до одури сжимал эспандер (резиновое кольцо), доставшийся мне уж и не помню как. Когда отнимали его, тискал, что попадётся. И жрал всё, что подавали, какая бы гадость не бросалась в тарелки - нужно было сохранять силы.

Постепенно я матерел. А ближе к концу первого года, ополаскиваясь как-то ночью в умывалке под холодной водой (всегда был чистюлей), случайно бросил взгляд в зеркало, остановился, присмотрелся и, в принципе, мне понравилось то, что там отразилось. Среднего роста, худощавый, поджарый парень. Ни грамма жира. Хищное, сухое, мускулистое тело. Каменные крутые плечи, выпуклая грудь, чёткий пресс. Объёмные в предплечьях руки, узкая талия, сильные длинные бёдра. Гладкие и тренированные. Ёжик волос, сжатые в скупую линию губы, настороженно оценивающий, хмурый взгляд исподлобья. Стройный молодой волк (повторюсь), готовый к прыжку, чтобы загрызть.

Я лежу. Где - непонятно. Мне спокойно. Хорошо. По мышцам вяло течёт предощущение ласкового и пушистого... Я плыву по чутким волнам тумана, покачиваясь и растворяясь в белесых капельках, изредка искрящихся таинственными сполохами...

Постепенно туман густеет. Сполохи начинают тяжелеть и еле уловимо потрескивают искорками непонятной зарождающейся тревоги.

Шёпот. Я не слышу его - чувствую. Он далеко и во мне. Он прикасается к невесомому телу, вызывая беспокойство.

Туман совсем серый и плотный. Душно... Искры, недавно радующие радужными переливами, едва заметны. Зато становятся более ощутимыми. Вместе с серыми нитями мутной густоты вокруг они пробегают по обнаженной коже, поскрипывая лёгкими поцелуями, спокойно мерцают затухающими бликами и гаснут во мне. Пощипывают соски, усмехаясь.

Мои нервы просыпаются. На поверхности распластанного тела зарождается щекочущая чувствительность, пьющая незаметно холодеющее беспокойство тумана. Что-то тревожит. Где оно? В мозгах, откуда тихо растекается неторопливой стремительностью.

Сладкая тревога. Сковывающая и возбуждающая. Соски, под невидимыми прикосновениями твердеют и посылают импульсы нетерпения...

Я практически не разговаривал с окружающими, односложно отвечая, только когда ко мне обращались. Получалось так, что ответы мои были всегда по делу и весьма разумны. Тем более, что в силу своего возраста и природной любознательности знал я гораздо больше большинства окружающих. По-прежнему я был готов в любой момент отразить чью-то атаку, теперь уже более квалифицированно и чувствительно. И постепенно, из-за моей сдержанной дельности, или из-за бешенной, безумной какой-то, сопротивляемости, а может быть и оттого, что я прослужил уже гораздо больше полугода, меня оставили в покое. То есть, естественно, старшие так же повелевали, но без особых издёвок, типа табуреток и телефонов, беспричинных придирок и показательных наказаний.

Я стал одиночкой, смурным и молчаливым. Со мной робели в общении, даже старики старались не задевать, хотя тщательно это скрывали. По идее, любой дед мог отдать мне приказ произвольного содержания, а я обязан был его с охотой исполнить. Собственно, приказы мною исполнялись, конечно же, правда только, может быть, без демонстрации энтузиазма. Те повеления, которые не унижали особенно. А на самые вычурные я только хмуро вскидывал взгляд и готовился к обороне.

И, наконец, пришёл тот день, когда я почувствовал - меня уважают (даже не любя), ко мне прислушиваются, относятся с оглядкой и настороженностью, потому как не знают, чего ожидать. В том числе и многочисленные командиры, оценив мои умелость и скрупулезность в делах, доверяли многое, не перепроверяя, зная, что могут положиться на рядового Кострова. Они с большей охотой, чем сержантов, всё чаще и чаще ставили меня старшим среди одногодок на какой-то работе. К этому сослуживцы со временем стали относиться нормально, подчиняясь, иногда с показным ворчанием и недовольством, но подчиняясь. Молодёжь и однопризывцы просто приняли меня в новом качестве, как данность, а деды держали наблюдательный нейтралитет, меняя издевательски снисходительную небрежность в интонациях на осторожную сдержанность.

Кстати, первый год я был так замордован, что практически не участвовал в той, единственно возможной, разновидности сексуальных игрищ, которой отдавались все повально. То есть, почти не дрочил. Не оставалось сил. Да и желание посещало нечасто, потому как постоянно что-нибудь болело и ныло. Но мои соплеменники активно (другого выхода-то не было) истязали себя двуручно. Простыни пестрели характерными пятнами, а поутру стены туалета истекали тягучей влагой, истраченной напрасно. И везде стоял стойкий недвусмысленный запах.

У нас даже случаи мужеложества случались. Двое парнишек из моего призыва не вынесли издевательств и, вконец опустившись, стали добычей всякого желающего. В основном, насильниками случались азиаты. Но иногда, по пьяной лавочке, их заваливали и свои, "росичи". Ночами нередко можно было услышать их стоны, кряхтенье под скрип кровати и захлебывающиеся чавкания. Жалко было пацанов до одури.

Однажды и меня хотели заставить публично изображать половой акт с одним из этих бедолаг на потеху разомлевшей от выпитого спирта (часть была связистская, этого добра хватало даже после офицерства) толпе старослужащих, но я упёрся и по обыкновению был бит. Мальчишки-сержанты возжелали было меня после этого, раз имело место неподчинение изыскам их развитого воображения, но я, изловчившись, намертво вцепился в горло одного из них. И сжимал его под градом ударов так, что меня еле отцепили, а того - еле откачали. После этого их сексуальные фантазии в отношении меня поутихли.

Так мы, молодёжь, прожили этот дивный период в компании голодных и одуревших от нереализованных желаний самцов-старослужащих, дрочивших чаще, чем мочившихся.

 

 

назад  продолжение