Армейские будни.



Часть семнадцатая

Напряжение росло и крепло. Когда Лёва приближался ко мне, казалось, сейчас посыплются искры. Но лишь тоскливый взгляд, лишь мимолётное касание, понимающий жест.

Так продолжалось довольно долго. Наконец, руки замполита дошли до увольнения в запас сержанта Завадского. В последнюю ночь (я замысловатыми путями добился, чтобы меня поставили дежурным по роте) была организована грандиозная вечеринка, которая, если бы не присутствие Мишки в казарме, наверняка вылилась бы во что-нибудь шумное и караемое законом.

Но все чинно закруглились и отправились спать. Кроме Завадского. Я-то не пил, а он был под парами конкретно.

Мы сидели в разных углах сушилки, пережидая суету дневального. Дожидаясь момента, когда он отобьётся. Лениво перекидываясь словами - разговор не клеился. Лева явно волновался: во-первых, последняя ночь, а во-вторых, совокупление должно было состояться стопроцентно. Потому что наш старшина захворал и ключ от каптёрки был у меня (я пользовался его доверием). Уж там-то нас не мог потревожить никто. Дежурный второй роты был пьян после вечеринки и наверняка отсыпался у себя. Дежурный по части давно уже храпел в штабе (об этом донесли связисты), так как был стар и практически на пенсии. По каковой причине ночными проверками себя не утомлял. Тревожил только Мишка, у которого был ключ и от каптёрки, но он тоже доверял мне и вряд ли стал бы контролировать службу.

Так что руки и губы Завадского дрожали не зря. Он волновался в предвкушении, словно девственник.

Переждав для верности ещё полчаса после отправки дневального в люлю, мы ринулись в старшинский загашник, заперлись и рухнули на кучу старых матрасов в углу. Целовались, не раздеваясь, взахлёб, втискивались друг в друга, мяли и рвали на части истосковавшиеся тела в интимном сумраке кладовой, нарушаемом лишь светом заоконных фонарей.

Наконец, Лёва сорвал моё х/б. Мама дорогая, что он вытворял со мной! Ласкал, терзал языком и губами, ввергал в истому чуткими пальцами, заставлял выгибаться и елозить, напрягаться и застывать без движения. Но когда я, не в силах более удерживаться, попытался раздеть его, парень отстранился, вынул с третьей попытки из кармана какой-то свёрток и, заикаясь, предложил попробовать, чтобы этот последний трах запомнился на всю жизнь.

Оказалось: под объяснение предстоящего интима с Маней он надыбал в санчасти колёса, которые должны были (по его замыслу) сделать наше общение незабываемым.

Я усомнился в безопасности предлагаемого - он продекламировал полученные от фельдшера инструкции. Я осторожно предположил, что количество зелья для каждого индивидуально, и мы можем переусердствовать - он заверил, что это универсальная доза. Про что мы забыли, так это про принятый Лёвой алкоголь.

Ещё немного помявшись, я лихо заглотнул таблетки (сержант - тоже) и расслабился на матрасах под ласками Завадского в ожидании начала их таинственного действия.

Сначала нигде и ничего не вырисовывалось. Только мощно поднималась волна притихшего было возбуждения из паха, над которым колдовал Лёва. А потом разом шибануло в голову и накрыло чёрной пустотой. До бесчувствия. До полной отключки...

* * *

Я лежу. Где - непонятно. На чём-то мягком. Бездумно раскинувшись. Расслабленно. Вокруг меня туман, белесый и поначалу лёгкий. Он едва ощутимо касается моего совершенно обнажённого тела паутинкой успокоения.

Я не вижу, но знаю, что абсолютно гол. Необъяснимая лёгкость в паху... Свежая и невесомая. Мне спокойно. Хорошо. По мышцам вяло течёт предощущение ласкового и пушистого... Чего? Пока не знаю, но мне это понравится.

Я плыву по чутким волнам тумана, покачиваясь и растворяясь в белесых капельках, изредка искрящихся таинственными сполохами...

Постепенно туман густеет. Сполохи начинают тяжелеть и еле уловимо потрескивают искорками непонятной зарождающейся тревоги.

Шёпот. Я не слышу его - чувствую. Он далеко и во мне. Он прикасается к невесомому телу, вызывая беспокойство.

Туман совсем серый и плотный. Душно... Искры, недавно радующие радужными переливами, едва заметны. Зато становятся более ощутимыми. Вместе с серыми нитями мутной густоты вокруг они пробегают по обнажённой коже, поскрипывая лёгкими поцелуями, спокойно мерцают затухающими бликами и гаснут во мне. Пощипывают соски, усмехаясь.

Мои нервы просыпаются. На поверхности распластанного тела зарождается щекочущая чувствительность, пьющая незаметно холодеющее беспокойство тумана.

Что-то тревожит. Где оно? В мозгах, откуда тихо растекается неторопливой стремительностью.

Сладкая тревога. Сковывающая и возбуждающая. Соски, под невидимыми прикосновениями твердеют и посылают импульсы нетерпения. Они начинают приятно ныть, отзываясь в насторожившемся паху. По телу нарастает рябь конвульсий, ещё неглубоких, поверхностных, но ранящих и выгибающих страстной дугой в пелене истомы.

Я не понимаю. Я задыхаюсь под наваливающимся вожделением, требовательным, ускользающим, беспокоящим.

Шёпот ехидно щекочет промежность. Булькает неразборчивой тревогой... Пальцы судорожно сгребают пустоту, наполненную туманом с хороводами искр, превратившимися в сплошную череду огня. Между вздутыми сосками мощно пробежали нити пугающего желания. Одна, другая, третья... Нарастая, это переплетение шибануло электрической дугой ослепительно острого "Хочу!" В груди уже больно...

Душно... Я жду и боюсь. Тело рвёт холод безысходной похоти. Зависая в судороге тяжёлого вожделения, скрученный невесомостью беспокойства, жду...

Вокруг - утомляющий хоровод огней, которые бешенными смерчами рвут массу наблюдающего за моими мучениями тумана. Меня выламывает корчами панического страха, наполненного жгучим, непереносимым, разрывающим желанием.

Хрип в лоскуты разносит глотку, испускающую жадный стон. Боль перетекает с груди в член. Дробя лобок и высушивая мошонку.

Шёпот заполняет всё вокруг, становясь почти слышимым. Пронзительным дыханием он пробегает по животу, втянувшемуся испуганно и просяще. Шёпот...

Туман хохочет, гулко ликуя свистопляской мёртвого огня и трескучих разрядов, которые впиваются в распухшую головку члена и жалят. Кусают. Ранят конвульсивной дрожью.

Нечем дышать. Не остается сил сопротивляться страху и боли ускользающего и обрушивающегося обратно, чтобы давить и расплющивать, животного вожделения. Кажется, ещё немного, и я не выдержу, разлечусь тысячами, жадно вопящими от ужаса, клочками...

Внезапно туман взрывается миллионами звёзд адского салюта. Плотный столб света разрезает пугающий сумрак, и в нём рождается силуэт. Огромный, он заполняет всё вокруг, плывёт ко мне, протягивая щупальца и что-то шепча.

Этот безумный шёпот, вырвавшись из чернеющих сгустков тьмы, становится слышимым наконец. Он гудит набатным колоколом, давит, рушит барабанные перепонки, нарастая вместе с приближением силуэта. Что это? Кто это? О чём спрашивает?

Меня выгибает агонией страха, сумасшедшего желания и боязни узнать в надвигающемся силуэте кого-то конкретного. Сполох неуёмной феерии скручивает моё дрожащее тело и накрывает провалом бездонной пустоты, где нет ничего. Где нет вообще ничего...

Зыбкое пятно надо мной... Плывущее сквозь поредевший и не такой уже враждебный туман. Искры гаснут в нём, выхватывая мгновенно ускользающие черты чьего-то лица. Господи, да кто же это?

Руки. Руки, дотянувшиеся до моего невесомого тела. Они ласкают меня. Бьют электрическими разрядами обострённой чувственности. Кружат по пляшущим мышцам, сокращающимся с частотой вылетающего из груди сердца.

Боже, как хорошо! Меня бросает навстречу несмелым пальцам. Выгибает и выворачивает. Только бы достать! Только бы дотянуться!

Огонь! Кажется я воплю, задыхаясь жаром чьей-то ладони. Она вминает мои непослушные губы, втискивает их в железо зубов. Крошит и плющит. Мама!!!

Глаза совсем близко. Я перетекаю в густую пелену взора. Ага! Это тот силуэт! Он достал меня. Он накрыл меня тяжестью гладкого тела! Он рвёт озноб бьющегося в истерике организма быстрыми руками. И...

Наконец-то! Его губы сменяют властную ладонь на моих губах, они ласково останавливают вопль, они пьют мой страх. Мягкие, послушные, тёплые. Пропускают язык, вонзающийся в нёбо.

Как я ждал тебя! Я вцепляюсь в спасательный круг широких плеч, придавивших меня. Я выплёвываю собственный панический ужас прямо в жадный, горячий рот, целующий и ранящий хороводом эмоций. Я тискаю незнакомую гладкость чужой плоти. Я насыщаюсь вжатой в меня грудью, кинжалами острых сосков, океаном пульсирующего живота.

Изо всех уголков бегающего сознания вкрадчиво нарастает гул пьянящего опустошения. Он заполняет меня, скручивает миллионами спиралей, рвёт каскадом огненных звёзд, выгибает, курочит... И растаптывает под чьим-то напрягшимся телом потоками вытекающего, нет, вырывающегося смерча оргазмических спазмов.

Вопль тонет в поглотившей его глотке. Чужой язык заталкивает его обратно. Чужие губы запирают его.

Я умираю... Я растворяюсь в ласковой тяжести плоти, прижавшей меня. Только шёпот. Шёпот, струящийся в уши: "Господи, Серёженька. Чего же это ты обтрескался... Ся... Ся... Я-я-я..."

Моя угасшая жизнь вернулась! Я опять парю в паре с таким ласковым и заботливым другом. Эй, силуэт! Бери меня! Сломай меня! Трахни! Выпей! Сомни!

Мама, как сладко ощущать робкие прикосновения на куполе члена! Он у меня огромный! Я сам - член. Вся моя сущность выстегнулась на конце торчащего безразмерного члена. Выстроилась там чугунным столбом, увитым сосудами. С реками бурлящих в них бешенств. Похоти. Сладкой звериной жажды.

Я падаю в тёмную глубину горла. Я рву куполом хрена испуганный язык.

Ага! Боишься! Длинные суставы пальцев наматывают чужие пряди и тянут разверстое ущелье, заполненное надсадным хрипом. Тянут, надевая на член.

Соси! Обхватывай губами! Дави языком! Жёсткие руки отбрасывают мои бессильные конечности. Ласковый голос хрипло стонет: "Я сам...сам...сам..." И обнимает невесомой нежностью восторженный отросток. Бегает по нему россыпью тысяч языков. Мокрых. Настойчивых. Быстрых.

Опять сонм огненных искр. В пустой голове разрывается шаровая молния холодной истерики. Меня выкручивает мощный безжалостный пресс и рассыпает каплями терпкого дождя. Меня много!!! Я везде!!!

Ртутными шариками тысячи я втекают друг в друга, чтобы слиться в белый мутный поток. Меня уже нет. Есть только огромное блаженство, падающее водопадами спермы на невидимое дно чьего-то колодца.

Глотай! Глотай! Я выплескиваюсь сквозь чужие губы фонтаном бесовского смеха. Боже, как смешно! Я кончил. На чьё-то смутно белеющее лицо. На чьи-то изломанные губы. Я кончил...

Нет!!! Дикий вопль устремляется во что-то несокрушимо твёрдое. Оно вновь возвращает меня в никчемный мир пляшущих теней. Мир раздирающего моё горло тупого и тёплого столба. Мир гулкого шёпота: "Серёженька, ну, пожалуйста. Возьми его. Возьми".

Как я скучал в бессмысленных дебрях без тебя! Конечно. Ты мой теперь. Солёный. Сладкий. Толстый. Нескончаемый.

Нечем дышать. Господи, дай мне силы! Исторгнуть, вытолкнуть, высосать, допить. Чей-то сиплый вскрик. Предмет в моём зеве растекается морем липкой слизи. Затапливает потоками пахучей влаги. Склеивает суматошное дыхание. Течёт. Чёрт его подери, течёт... Ах, ты так!!!

Звёзды меркнут в контрастной вспышке голодной ярости хороводом гневных пульсаров. Меня подбрасывает и обрушивает на горячее тело. Оно елозит подо мной, громадным и звереющим. Бьётся гладкими плотными бёдрами. Сильными испуганными руками. Втянутым до позвоночника животом. Стонет бессвязным жалким лепетом, разламываясь жаркой промежностью: "Серёжа, осторожно. Серёжка, я: Боже, какой ты..." И гаснет в хрипе, заполняющем пустоту. В конвульсиях разрушенной сути. В глубоком тесном ущелье.

Я рву упругую мякоть. Бью покорную влажную ткань булавой члена. Разбрасываю чьи-то длинные ноги, пытающиеся сжать мою талию и остановить бушующее ликование вязкой ночи. И бью опять. Гулко. Остервенело. Падая с космической высоты в хлюпающее отверстие.

Марево. Жаркое марево круговорота воплей. Они, эти вопли, мои и чужие, завиваются струями почти осязаемых спиралей. Глушат толчки деревянного поршня.

Боже, как хорошо!!! Как классно!!! Я тону в судорожных объятиях. Бесконечных лихорадках цепляющихся рук. В мягких воронках всасывающего меня ануса. В полёте мотающихся вокруг меня гладких бёдер. Я тону! Я рассыпаюсь! Я льюсь!

Последнее, что вспыхивает в воспалённом мозгу, распадающемся в неведомом доселе бесконечном оргазме: тучи чёрных точек перед остановившимися глазами. МИРИАДЫ РОССЫПЕЙ МАЛЕНЬКИХ ЧЁРНЫХ ТОЧЕК НА БЕЛОМ ФОНЕ: И затихающий шёпот: "Серёжка..."

* * *

Меня словно подкинуло! Я очнулся разом, будто от толчка. Голова, ясная до боли в висках, соображала отстранённо и холодно. Мама дорогая, сколько ж времени? "Чёрт, шесть пятнадцать. Пятнадцать минут! Мне ж людей поднимать!"

Я рывком поднялся на ноги и огляделся. Развороченная куча матрасов напоминала извергнувшийся Везувий в неуверенном сумраке ещё одного начинающегося долгого дня. Завадский, полностью одетый, валялся, присапывая, в углу, далеко от места произошедшей дикой вакханалии, что ещё пробегала отзвуками туманных воспоминаний в моей черепушке. Ну мы и дали! Действительно, такое не забудешь.

Некоторое время понаблюдав за раскинувшим руки в глубочайшем охрапистом сне сержантом, я быстро отыскал собственную одежду, раскиданную по всей каптёрке и влетел в неё так, как не получалось во время тренировок годичной давности, когда "ласковые" деды воспитывали в молодёжи сноровку.

Торопясь подать оптимистичную команду личному составу вверенной мне на ночь роты на просыпание, я лихорадочно открыл дверь, запер её за собой, чтобы покой отбывающего до хаты дембеля не был потревожён, вылетел в коридор, сделал несколько широких шагов и встал столбом, тупо уставясь на лейтенанта Мишку, направляющегося в умывалку.

На меня, застывшего с раззявленным ртом, открытым на незаконченном вздохе, словно в давешних галлюцинациях надвигалась россыпь чёрных родинок на белой Мишкиной груди...

© Иван Аникеев

 

 

назад