Армейские будни.



Часть шестнадцатая

Родная часть встретила нас теми же рожами, стенами и запахами. И оказалось, что ничегошеньки я не забыл. Всё происходившее здесь когда-то навалилось на меня почти осязаемой тяжестью и болью, огорошив изменившееся в тайге нутро до тошнотного сблёва.

Я опять замкнулся, отстранился от всех, вызверился. Хотя никаких, вроде бы, причин к тому не было. Старики не доставали, молодёжь почтительно внимала, командиры посматривали уважительно. Но тот же антураж, тот же долбо$бизм, та же рутина.

Перов встретил меня, как родного. Широко улыбаясь, обнял, забалагурил, затормошил. Я, оглушённый воспоминаниями, невпопад ронял скупые реплики, хмурился и отстранялся.

Кажется, Олег обиделся. Или подумал, что имевшее место событие на выселках как-то изменило моё отношение к нему. Во всяком случае Николаич посмурнел и отстал от прибывшего.

Но ненадолго. Через день он уже опять вовсю тормошил меня, звал покурить и, приезжая в часть, тут же приходил проведать. Я был ему благодарен за внимание и товарищескую ласку, которая буквально бесила Завадского. До такой степени, что пару раз они срывались на кулаки. Лёва и так ходил, как в воду опущенный, тоскливо следя за мной взглядом, а тут ещё Перов со своей болтовней и братскими объятиями.

Как только сержант находил нас где-то вдвоём, он начинал свирепеть. Особенно, если Николаич сидел рядом, по-товарищески приобняв меня за плечи и склонившись к моему лицу, чтобы поведать что-то конфиденциальное. Лёва бледнел и исходил колкой желчью. Правда, только в адрес Перова. Меня в такие моменты он просто не видел, коротко взглядывая сквозь бывшего ученика и любовника.

О сексе временно не думалось - так на меня подействовала обстановка. Она напрочь лишила младшего сержанта Кострова всяческих желаний. Да и негде было.

Всё время кто-то сновал рядом, проходил, спал или шевелился. Ночью по казарме похаживали дневальные, дежурные, а делать это в кровати Завадский не решался, так как в любую секунду мог проснуться сосед справа, или слева, или сверху, или ещё какой-нибудь. Поэтому он сатанел и бесился - видит око, да зуб неймёт.

Изредка мы оказывались на короткие мгновения одни где-нибудь на КТП, в хранилище, в умывалке. Он подходил и шептал, горько смотря прямо в глаза, о том, как ему меня не хватает, как он хочет опять чувствовать мою кожу, мои руки, мои... Ну, всё остальное. При этом несуразная одежка начинала топорщиться в положенных местах, румянец густел, а капризные губы предательски дрожали.

Признаюсь, такие речи и вид Лёвкиного возбуждения трогали и мои тайные струны, готовые завибрировать под его нетерпеливыми пальцами. Они (эти проклятые струны) бурно реагировали, и оказывалось, что никакая обстановка не в силах лишить меня штормовых вихрей в крови. Хотелось тут же рвануть сержантский ворот так, чтобы полетели пуговицы, опрокинуть его на стол, вцепиться губами в сосок и властно вытряхнуть парня из штанов, заголяя смуглую задницу. Но кто-нибудь появлялся, и мы расходились по углам.

В бане мне приходилось чувствовать на себе две пары глаз, буквально высверливающие дырки в моей мускулисто поджарой фигуре И Перов, и Завадский, забыв об окружающих, провожали горящими взглядами каждое телодвижение объекта своих вожделений, хотя Олежка никогда не заговаривал о повторении пройденного на заимке (правда, он слишком часто одаривал меня дружескими объятиями и складывал руку на бедро в разговоре). Двум воякам приходилось прикрывать пах подручным материалом, и я начинал бояться, что вскоре вся эта трехомудь станет достоянием общественности. Но сделать ничего было нельзя - оставалось уповать на их скорый дембель.

Впрочем, говоря о переживаниях двух старичков, сходящих с ума по суровому "младшому", нельзя не упомянуть о собственных этого "младшого" душевных клокотаниях. Потому что меня вид изнывающих парней, речи Завадского и такие разные, но одинаково желанные тела, постоянно снующие перед глазами в минимуме одежды (мы проживали-то вместе: и днём, и ночью), тоже вернули к жизни.

Я смотрел на Лёву и вспоминал: Изгиб тонкой талии: Раскинутые ноги: Жадные губы: Поворачивался к Николаичу, такому большому, здоровому, и опять вспоминал... Угловатое лицо под густым белым дождем: Побелевшие от напряжения пальцы, вцепившиеся в косяк: Склоненные плечи:

В общем, наваждение было полным и обоюдным. Мы дружно капали слюной и сочились бесполезными соками. И ко мне вернулся изнурительный сон - моё проклятье.

Плотный столб света разрезает пугающий сумрак, и в нём рождается силуэт. Огромный, он заполняет всё вокруг, плывет ко мне, протягивая щупальца и что-то шепча.

Этот безумный шёпот, вырвавшись из чернеющих сгустков тьмы, становится слышимым наконец. Он гудит набатным колоколом, давит, рушит барабанные перепонки, нарастая вместе с приближением силуэта. Что это? Кто это? О чём спрашивает?

Меня выгибает агонией страха, сумасшедшего желания и боязни узнать в надвигающемся силуэте кого-то конкретного.

Зыбкое пятно надо мной... Плывущее сквозь поредевший и не такой уже враждебный туман. Искры гаснут в нём, выхватывая мгновенно ускользающие черты чьего-то лица. Господи, да кто же это?

Руки. Руки, дотянувшиеся до моего невесомого тела. Они ласкают меня. Бьют электрическими разрядами обостренной чувственности. Кружат по пляшущим мышцам, сокращающимся с частотой вылетающего из груди сердца.

Боже, как хорошо! Меня бросает навстречу несмелым пальцам. Выгибает и выворачивает. Только бы достать! Только бы дотянуться!

Беспокойство растёт. Во мне зреет одно лишь желание, сравнимое по силе с мучительным выбором жить или не жить: узнать, разгадать, разглядеть. Тщетно...

Кроме всего прочего, я сильно удивился на следующее после приезда утро, когда в умывалке увидел ладное тело лейтенанта Мишки, стоящего в одних трусах плавками. Россыпь родинок на высокой груди резанула глаз.

Я молча оглядывал торс молоденького офицера, перекат кубиков под тонкой кожей на животе, аппетитный внушительный холм под белой тканью и не мог понять: что он тут делает в таком виде. Оказалось - в связи с приездом в часть нового семейного офицера и наличием острой нехватки жилья неженатого лейтенанта временно поселили в казарме, в угловом кабинете, и он там прочно обосновался, заодно обеспечивая порядок в роте после отбоя.

Мишка имел ключи от всех казарменных помещений и контролировал обстановку полностью. Отцов - командиров такое положение вещей устраивало, а лейтенант не протестовал. Так что я получил возможность регулярно разглядывать ещё одни приятные мужские телеса.

А время шло. И настал тот день, когда Перов, как привилегированный служака ("самого" возил), в последний раз ставил в отапливаемый ангар комбатовозку. Мы, его сослуживцы, обставили этот ритуал небывалой торжественностью, нелегально хватанули спирту и закатили машину с водителем в гараж, что называется, на руках.

Отпили ещё по глотку и бодро отправились в казарму - время было позднее. Но Николаич попросил "Костра" остаться, чтобы помочь в чём-то. И как только последний красноармеец удалился, а ворота были заперты изнутри, Олег буквально свалился на меня, лихорадочно срывая бушлат.

Раздеться до конца терпежу не хватило. Поэтому, путаясь в многочисленных слоях формы, он завалил меня на тёплый ещё капот машины прямо в расхристанной одежке и вцепился губами в высвобожденный член.

Процесс длился считанные минуты. Но, когда Николаич, блаженно улыбаясь и слизывая вытекшую изо рта сперму, оторвался от инструмента, я грубо рванул его ремень, спустил штаны и нагнул.

Он попытался остановить "помощника", даже успел бормотнуть: "Не надо, Серый", - и разогнуться, но я властно вернул его в знакомую позу и заставил коротко вскрикнуть, когда вломился в анус.

Причём водила не переставал упрашивать меня остановиться и продолжал слабо сопротивляться, но его ненастойчивые: "Серёга, не надо", "Пожалуйста, нет!" - его вялое противодействие только разжигали мою кровь.

Я был нарочито груб - казалось, что именно такого ему и надо. Дембель кряхтел и стонал, раскачивался и скрёб по капоту ногтями. Метался и ухал на кукане, деловито распахивающем его внутренности, а потом завыл и кончил на грязный бетон гаражного пола.

Я ещё долго втыкал долото в сжавшееся очко и, почувствовав, что оргазм близок, развернул парня, поставил на колени, залил белую грудь вязким соком и вытер опадающий орган об его ускользающие губы.

Перов покорно облизывал солёную головку, чмокал и громко вздыхал. А чуть позже выгнулся и протяжно прокричал победную песню, когда я, нагнувшись, насадил своё горло на толстый, пахнувший прело и горько, его отросток - мне захотелось, чтобы он помнил на гражданке не только сосновый косяк и зелёный капот комбатовозки.

Вернулись мы, после того, как Олег благодарно слизал с моих губ остатки собственных соков, довольно поздно. Дежурный уже посылал за нами гонца, которым вызвался быть разъярённый Завадский. Столкнувшись с пропащими в дверях, он только сумрачно мазнул взглядом по моему лицу и смачно выругался.

Зато как он радовался, убедившись, что соперник действительно отбыл домой. Даже позволил себе вечером коротко прижаться к моему заду, когда мы остались одни в умывалке. И, напевая, пошёл на боковую, грациозно покачивая волосатыми бёдрами. Мне оставалось только вздохнуть, глядя на удалявшуюся спину.

Наше с ним взаимное сумасшествие накапливалось снежной лавиной, катастрофически быстро набирающей скорость и размеры, что грозило вылиться в глобальную катастрофу, необратимую особенно для меня, так как мне оставался ещё почти год службы.

Какие-то мелкие, но, должен признаться, очень вовремя возникающие помехи не давали грянуть громам и молниям. Например, однажды я, по своему обыкновению, мылся в умывалке под шлангом, воткнутым в кран, выждав, когда сослуживцы улягутся и дадут мне поплескаться вволю. Обходиться баней раз в неделю, а то и в десять дней, я не мог - мешали грязь и пот: ведь работы на благо родной СА не кончались и велись постоянно. Блаженное мое фыркание под струей почти горячей воды прервалось с приходом Завадского.

Он стоял в дверях в одних коротких спортивных трусах (ох уж эти трусики - в памяти мгновенно возникла склонённая фигура, уронившая голову на пульт) и смотрел на меня. Взгляд его тяжелел и наливался безрассудным зноем. Руки бессознательно мяли полотенце, а по телу скакали судороги, то напрягавшие мышцы, то расслабляющие их.

Эта игра, рисующая под смуглой кожей умопомрачительный рельеф, узорчато пляшущий по поджарой фигуре, лишил меня последних тормозов. Не выручила даже моя хвалёная выдержка. Я стоял и лупился на сержанта, глядя, как он медленно подходит, не опуская взора. Ещё бы немного и, ей богу, мы нырнули бы в туалет и уединились в кабинке, наплевав на снующих за открытой дверью дежурного с дневальным.

Но тут в подмывочную вошёл Мишка в одних трусах, с полотенцем через плечо, весело попросил разрешения присоединиться, посетовав на редкую баню, скинул последнюю свою одежонку и взял из моих ослабевших от возбуждения рук шланг, который давно поливал мощной струёй подоконник.

Завадский так и застыл на полпути, пламенея красной рожей. Мишка серьёзно спросил его о планах на вечер, который сержант наверняка собирался провести не в местах общего пользования. Лёва буркнул неразборчивое, поплескал себе на лицо для вида, не вытираясь (забыл, что держит утирку в собственных конечностях), вышел.

Лейтенант сосредоточенно мылился, разнопланово выгибаясь и наклоняясь. Я ещё раз обратил внимание на его ладные, под стать остальному, ноги: в меру длинные, в меру накаченные, стройные. Кожа тонкая - тонкая, просвечивающая. Гла-а-адкая такая! И живший отдельной жизнью пресс, который, казалось, сам по себе перекатывал кубики при малейшем движении хозяина, даже при обычном вздохе.

Стряхнув оцепенение, заглядевшийся на чужую стать паренёк с раненной Завадским психикой (это я) продолжил омовение, но был снова ввергнут в смущение просьбой офицера потереть спину.

Потёр. При этом я заметил, как Мишкина задница без всякого конфузу безбоязненно прислонялась к моим бёдрам, когда он наклонялся, подставляя предмет для отдраивания. Соблазнительница оказалась чрезвычайно гладкой и упругой. Что не прошло незамеченным и зафиксировалось где-то на задворках моего сознания. Ну, правильно, конфуз не возникал, потому как лейтенант-то подставлял себя без всяких задничных мыслей. Ему, пожалуй, и в голову прийти не могло, что эту часть тела можно использовать по-другому, если, конечно, он не видел процесс использования моей и Лёвкиной в ту ночь.

А я, в который раз уже, призадумался об изменениях, которые претерпели мои взгляды на жизнь и на половую принадлежность тех, с кем её следовало периодически страстно проживать. И не то, чтобы пожалел, но слегка озаботился.

Правда, ненадолго и неглубоко. Дело в том, что после того, как мой организм по возвращении из тайги проснулся и возжелал совокуплений, я, не имея доступа к мальчишкам, наведался в столовку, где хозяйничала тучная повариха Маня, с незапамятных времен испытывающая жалость к худенькому (она без одежды меня не видела, нафик) и всеми обижаемому пареньку Серёженьке. Услугами сердобольной женщины пользовалась вся часть, поэтому исходящий соками паскудник, "худенький Серёженька", недолго смущался и перешёл к действиям, настолько активным и продолжительно успешным, что после схватки на мешках с макаронами Маня посматривала в мою сторону с лёгким испугом и неверием. Зато я убедился в своей нерастраченной способности удоволивать мадамков и получать с ними усладу самому.

Это привело к мысли, что, в принципе, я - счастливый человек, ибо мои рамки ловли оргазма значительно расширились, благодаря Завадскому. Я мог и так, и этак, и с теми, и с этими. Удовольствия теперь обещали быть разнообразными и разноплановыми, и это было классно - ведь так мало вышеозначенных удовольствий в нашей жизни. Так что "младшой" Костёр недолго мучился осознанием устойчивого своего влечения к мужчинам.

Один из таких мужчин, то бишь сержант Завадский, продолжал преследовать меня сумрачными и жадными взглядами неотступно. Я тоже носил сперму где-то у горла, плавясь в похотливом взоре и постоянно наблюдая грациозные Лёвкины телеса без прикрытия.

Мы неслись на всех парусах к необдуманным, но таким желанным, действиям. И принеслись.

Завадский дежурил по роте. У нас в части был такой порядок: первые полночи бодрствовал дневальный, оттирая очки, приводя в надлежащий вид помещения и тому подобное, а вторые - просыпался дежурный и слонялся по расположению, проверяя чистоту и порядок. Вот именно в такой момент, уже под утро, когда сержант скучал в бытовке, я с трудом разодрал веки и, плохо соображая что и как, поплёлся в туалет, ибо мочевой пузырь грозил разорваться. Естественно, дефилировал я в одних трусах, не таких, конечно, сексапильных, как у Лёвы, но достаточно вызывающих, потому что держались они на самом лобке.

Как только я облегчённо упрятал член в изделие какой-то Йошкар-Олинской фабрики по пошиву нижнего белья безутешно синего цвета, меня сграбастал недремлющий дежурный. Лёва что-то лихорадочно бубнил в плечо и, припечатывая поцелуи, мацал меня одновременно везде и всюду, так прижимаясь торчащим в штанах инструментом, что было больно. Я развернулся, и сержант стал буквально жевать мои соски, разрывая холодными пальцами ягодицы. При этом ещё и очень неудобно выгнув меня назад.

Я терпел, наполняясь зверским желанием, давил на погоны служивого, толкая того вниз, судорожно протискивал себя в готовно распахнутый рот и уже собрался было заворачивать трясущегося Лёву "к лесу передом, к себе задом", как стукнула входная дверь.

Мать твою перемать! Сержант отпрыгнул пугливой газелью, с трудом возвращаясь в реальность и поправляя сбившуюся форму, а мне пришлось скрываться в кабинке, где процесс, прерванный приходом дежурного из соседней роты "чисто поболтать", благополучно завершился взятием себя в руки. Покрытые кровавыми мозолями от частых взятий, етит наети!

Только случайность спасла нас от позорного разоблачения. И так каждый раз. К счастью, нам везло, и непосредственно сам факт соития или предварительных ласк на глаза никому пока не попадался.

Следующий прецедент вообще был из разряда катаклизмов. Я стоял на посту, в карауле. (Такое бывало редко - уже не по чину, но бывало.) Около хранилища, где допоздна заработался Завадский. Он закончил, закрыл ангар и направился было в расположение, но вовремя разглядел часового.

Лёва набросился на меня, как припи$днутый. Не слушая возражений, отволок за угол и, прижав к стене, начал пробираться тряскими руками под многочисленные одежды. Когда его быстрые пальцы коснулись головки моего страдальца, все возражения иссякли, и я бросил сержанта на колени.

Кончил постовой в глубокий зев нарушителя мгновенно, но свернуть действо был не в состоянии. Так же быстро мы вынули на свет божий Лёвкин отросток и обласкали его до жидких выстрелов.

А вот когда я упёр Завадского лбом и руками в стену, спустил его штаны, ворвался в анус, исторг из его глотки короткий вопль и начал бешено возделывать благодатно расступающуюся почву, из-за угла прозвучал короткий кашель. Это было как орудийный выстрел, как весенний гром, как крик "Подъём!!!" по утрам!

Сердце остановилось и замерло. Лёвка сиганул на карачки и понёсся за другой угол, а я, даже не пытаясь оправить шинель, успев только спрятать пульсирующий отросток, порысачил в противоположную сторону (слава богу, что отбросить автомат и выкинуть остальные причиндалы часового я позабыл, торопясь овладеть нарушителем), чтобы проорать, как положено: "Стойктоидёт!!!"

Шла смена. Начкар неодобрительно посмотрел на мой взъерошенный вид и бросил:

- Поссать, что ли, собрался?

Я очумело кивнул, он понимающе хмыкнул и предложил:

- Иди, закончи. Мы пока покурим.

Я бегом завернул за один угол, потом за другой - никого. Матюкнувшись, я вернулся и, благодаря ангела-хранителя за то, что он надоумил кого-то прочищать глотку так вовремя, поплёлся за начкаром в караулку. Давая себе клятву прекратить подобные экзерсисы.

Кстати, по дороге я добросовестно кончил в штаны от трения торчащего члена об суровую ткань, стараясь не свалиться - пробрало меня до дурноты и слабости в коленях. Чёрт те что! И сбоку бантик!

Руки. Руки, дотянувшиеся до моего невесомого тела сквозь сгустки тумана. Они ласкают меня. Бьют электрическими разрядами обострённой чувственности. Кружат по пляшущим мышцам, сокращающимся с частотой вылетающего из груди сердца. Боже, как хорошо! Меня бросает навстречу несмелым пальцам. Выгибает и выкручивает. Только бы достать! Только бы дотянуться!

Беспокойство растёт. Во мне зреет одно лишь желание, сравнимое по силе с мучительным выбором жить или не жить: узнать, разгадать, разглядеть. Тщетно...

Я хочу и боюсь ласк непонятого силуэта. Уворачиваюсь от чистого дыхания из ниоткуда и ловлю его распахнутой навстречу грудью. Мечусь на влажных подстилках, рву похолодевшими конечностями пространство, натыкаюсь на пустоту. Где же ты? Кто ты?:

 

 

назад  продолжение