Армейские будни.



Часть пятнадцатая

Последние две недели прошли в спокойном перемирии. Мы общались очень доброжелательно, ведь в конечном итоге, несмотря ни на что, оба были симпатичны друг другу. Смеялись, хохмили, шутливо боролись. О любви больше не заговаривали. Трахаться мне не хотелось - зад всё ещё помнил неожиданное вторжение на столе. Не болью, а фактом несанкционированного доступа. Лёва по ночам прижимался и, задыхаясь, просил ласки, но я оставался глух. Целовал его, успокаивал и отказывал. Не хотелось, и всё тут.

Только однажды, увидев парня склонившимся над пультом в одних спортивных трусах, подчёркивающих прелести и возбуждающе обнажающих, подошёл, резко сдёрнул ненадёжную преграду и трахнул его, наблюдая, как двигаются мои сантиметры, скрываясь в недрах и выныривая наружу.

Сержант не протестовал. Он стонал, рывками двигался навстречу стержню, дрожал коленями и выгибался. А когда я кончил, остался стоять согнутым. Положив голову на сцепленные на пульте руки. Пришлось сделать ему минет, благо долго трудиться не пришлось. Лёва выплеснулся моментально, едва почувствовал мой язык. Его сок пах полынью и тёплой вязкостью.

Наконец, пришёл тот день, когда суровый голос начштаба из наушников возвестил окончание нашей ссылки и предложил готовиться к возвращению, потому как сменщики уже отбыли по утреннему морозцу.

Лёва с ополоумевшими глазами вылетел на улицу, схватил в охапку ничего не понимающего сослуживца, который в неведении покуривал рядом с неизменной лопатой, и потащил в дом. Я уж было подумал, что опять буду бит по неизвестной мне пока причине, но Завадский повалил и начал расстёгивать мои пуговицы торопливыми и непослушными пальцами. При этом запалошно целовал и что-то бубнил про последний раз.

Бесцеремонность натиска коробила и взывала к противодействию. Еле удалось остановить быстрые руки и отползти, путаясь в скомканной одежде, подальше, чтобы выслушать бессвязный лепет.

Вона чего: должны подъехать гости, чтобы отправить нас на большую землю, а там, понятное дело, иметь друг друга не получиться - все ж на виду. В принципе, дыхнуть "перед смертью" я был не прочь. Организм давно уже ходатайствовал о проявлении снисхождения к насильнику за "давностью лет" и целесообразности разрядки. Но (закон подлости) только мы разболоклися, начали предварительные ласки и наполнились запирающим дух желанием до краёв - послышался шум подъезжающей команды.

Неудивительно: выехали-то они затемно, а нам позвонили уже далеко после обеда, почти вечером. Вот и результат - не судьба. И так уж едва одеться успели, чтобы выйти на крыльцо с хлебом - солью.

Прибывшие ввалились весёлым гомоном. Лейтенант Мишенька, который должен был оттранспортировать нас обратно, новый таёжный начальник в чине старшего лейтенанта и трое красноармейцев моего призыва (в том числе и небезызвестный Дудко, неряшливый и помятый).

Последние, которых я помнил зашуганными и забитыми, держались уже, как по сроку службы положено, раскованно и непринуждённо. Правда, когда Лёва цыкнул на них, они приутихли и почтительно склонили головы перед заслуженным дедушкой.

На меня эти служаки смотрели, как на выходца с того света, как на символ сопротивления, о котором в части слагали легенды, перечисляя и привирая, естественно, количество полученных мною травм. Они обращались к "младшему сержанту Кострову" хоть и дружелюбно, но с долей уважения и некоторой робости, потому что сохранили его в памяти таким, каким он был при отъезде: сумрачным, молчаливым, ерепенистым и бешено кидающимся в драку по любому поводу.

Они же, кстати, когда мы курили на крыльце, и напомнили случай с Унитенко, чья голова испытала удовольствие контакта с рассчитанным на российские перегрузки корпусом ТАИ (телефонного аппарата). Перебивая друг друга, парни взахлёб описывали Унитенковскую рожу после столкновения, собственное удивление, даже шок, от моей смелости, страх перед возмездием, которое, принимая во внимание характер пострадавшего, неминуемо должно было настигнуть весь мой призыв, свою радость и злорадство из-за того, что нашёлся хоть кто-то, кто воздал по заслугам распоясавшейся скотине.

О последствиях, которые имели место конкретно для меня, никто не заикнулся, хотя я видел, что они отлично всё помнят: и ярость стариков, и окровавленное моё тело, брошенное на кафельном полу умывалки, и безжизненно мотающуюся голову, когда "убиенного" несли в санчасть. Мальчишки ничего не забыли, они лишь проявляли некоторую тактичность по отношению к товарищу. Мне было приятно.

На крылечке нас и "построил" сержант Завадский. Он распорядился разгружать машину. Все побросали сигареты и отправились выполнять. Я немного замешкался, так как отвык от командных речей, тем более в исполнении моего Лёвушки. Он ничего не сказал, только посмотрел. Но как! Это был тот ещё взгляд: тоска, горечь, сожаление, растерянность - всё свалилось в нём в кучу.

Мне стало грустно и, пожалуй, впервые пришла жалость об утерянных за эти две недели возможностях. Я тронул его за рукав и прошептал:

- Лёва, всё будет нормально.

Карие глаза наполнились чем-то щемящим и отвернулись.

Чтобы не демонстрировать особые отношения с сержантом, я носил поклажу вместе со всеми, но постоянно оглядывался на товарища по ссылке. Тот стоял прямой, собранный, властный, отдающий категорические приказания, указывая что куда размещать. Надменный, суровый, мужской. Недовольно сведя к переносице стрелы чёрных бровей. А я вспоминал (закон подлости: когда нельзя - очень хочется) его дрожащим и стонущим, сглатывающим сперму, покорным, ласковым.

Все эти картины, возникающие перед внутренним взором, исчезающие и появляющиеся вновь, опять (в который раз уже) разожгли меня до безобразия: впору было тащить Лёву в многострадальную баню и целовать там красивое, смуглое лицо, тонкую тугую кожу на скулах, синеву острого подбородка, мусолить соски, гладить упругую задницу и трахать. Трахать тренированное тело до хрипа, до корчей, до агонии развороченного ануса. Трахать, позабыв про всё на свете. Тем более, что баня-то действительно уже стояла наготове. Как же, традиция: приём - передача завсегда осуществлялась через парную и застолье.

Пропустив по паре стаканов спирта, поржав и потравив анекдоты за столом, вояки отправились на помывку, выждав пока сначала охфицеры потешат свою душеньку в истомной жаре.

Мы парились, тёрли друг друга мочалкой, опять парились, мылись, но я видел только гибкую, стройную фигуру Завадского. Его мощные плечи, грудь, не раз целованную, вишнёвые чувственные губы, плоский живот, исследованный моим языком до каждой впадинки, до каждой выпуклости, твёрдые бёдра, темнеющие волосом, который, я знал, так щекочёт плечи, расселину между каменных ягодиц.

Там, в этой расселине, меня ждало заветное отверстие, сжатое, чтобы покорно разжаться под напором настырного клинка, чтобы расступиться и принять кипяток желания, твёрдость невесомости, столб наслаждения. Принять с готовностью, стоном и встречным движением, ломающим время и дарящим нирвану.

Боюсь, что нахлынувшее на меня наваждение стало уже выбираться на свет божий ростом форм и изменением углов наклона. Пора было трубить отбой. Хорошо ещё, что остальные, "освежённые" спиртягой, обращали немного внимания на паховые области соседей. Но Лёва-то видел мой настрой, потому что не отводил взгляда.

Он следил за мной горящими глазами, совершенно не заботясь о состоянии собственного инструмента, нагло заявляющего о желании хозяина отменным стояком и багровым лаком купола. Пришлось незаметно набросить на возникшую стрелу мочалку и оттеснить товарища по несчастью в угол, чтобы вышеозначенные метаморфозы не резали глаз сослуживцев, не проходивших (увы) таёжную сержантскую школу в течение долгих месяцев. А чтобы закрепить успех по сокрытию улик, я ещё "нечаянно" опрокинул на Лёву ушат холодной воды. Ледяной до колик в зубах. Завадский охнул и на время пришёл в себя. Как оказалось, ненадолго.

Спальных мест в избушке наличествовало недостаточно, поэтому мы уложили прибывшую смену на кроватях, а сами улеглись в другой комнате, бросив на пол матрасы. Мы с Лёвой - рядом у окна, отодвинувшись друг от друга на безопасное расстояние, а Мишка (сам захотел) поодаль - у двери в смежный отсек.

Я не спал, не спуская глаз с двух "чёрных дыр" напротив, чувствуя, прокравшуюся тайно, дрожащую сержантскую руку на своём бедре. Эта рука обжигала, заставляя мой и без того неспокойный организм реагировать застывшим в памятниковой несокрушимости членом.

Напряжение мешало, душило нерастраченным желанием, усугублённым алкогольными парами, мучило тянущей болью в паху. И, как назло, минуты тянулись медленно и выматывающе.

Уже глубоко за полночь я провалился в полубредовый, неспокойный сон, который был наполнен маревом зыбких тел и хватающих рук.

Вынырнуть оттуда в храпящий сумрак дома меня заставили сильные объятия соседа: Лёва преодолел разделяющее нас гасящее пространство и, вдавившись в мою спину, сжал до хруста в суставах.

Я встрепенулся и, перебарывая собственные инстинкты, вопящие "Хочу!!!" хором мальчиков-кастратов, молча начал отпихивать парня, который потерял всяческую осторожность. При этом жестами (голосить не мог) показывал Завадскому, что он совсем сбрендил: вокруг же люди, и они наверняка возжелают полюбоваться на источник эротичных вдохов-выдохов, если мы не тормознёмся.

Но сержант также молча приложил палец к моим губам и прошелестел в самое ухо:

- Все спят, Серый. Крепко спят. Ужрались же спиртом. Когда ещё получится?

Наверное я тоже принадлежал к числу "ужравшихся", потому что чем ещё можно было объяснить капитуляцию всяческой осторожности и благоразумия младшего сержанта, который закрыл глаза и отдался горячим ладоням и губам, будившим истомные вихри в его теле.

Я лежал и слушал тишину, наполненную храпом, ласками, страстью. Слушал нежные руки - они терзали мои ноги и вывинчивали соски, отзывавшиеся почти электрическими разрядами куда-то вглубь, под вздох, и дальше: в пах, в колени, в анус. Слушал игривые губы - они жалили плечи и покорно склонившуюся шею. Слушал Лёвкин живот, упругие касания которого ранили спину. Слушал щекочущие бёдра, обнимающие, раздвигающие, сжимающие. Слушал чужое желание, жаркое, тяжёлое, властное.

Лёва развернул меня, лёг сверху и потянулся ртом. Сухие, дрожащие губы накрыли мой вздох, выпили его, вернули запахом мяты. Мы целовались под аккомпанемент громких рулад спящих сослуживцев, стучась зубами, сплетаясь языками, стараясь насытиться на всю оставшуюся жизнь. Я всасывал мягкие, послушные губы, вспоминая их капризными и надменными, ещё совсем недавно кривящимися в недоброй ухмылке. Они были моими в тот момент, все, без остатка. Жадные, зовущие, торопливые. Это была моя собственность, как и смуглое, горячее тело, навалившееся твёрдостью гладких мускулов. Меня уносило чёрт-те-куда от ощупывания этой вжимавшейся темпераментной плоти, от её натиска, податливости и беспомощности в моих руках.

Я задохнулся, когда влажная дорожка сержантских поцелуев протянулась через грудь к животу, исчертила его втянутую плоскость и замерла в гуще курчавости у основания члена. Жар еле сдерживаемого Лёвкиного стона опалил головку моего инструмента и поглотил её.

В ответ на невесомые касания языка к уздечке, я заметался, стремясь обхватить склонившуюся над пахом голову и толкнуть её вниз, но руки были прижаты к полу мощными ладонями партнёра. Пришлось выгнуться крутой аркой, стекающей острием клинка в бездонную глотку сержанта, и проталкиваться, нырять в засасывающую трясину плотного зёва.

Лёвка истязал меня неторопливым минетом, доводя до полузабытья умелыми губами и натруженным горлом. Он всё удерживал мои конечности, и я метался головой по матрасу, стреноженный его руками и ртом, сатанеющий от недоступности его тела. Еле справляясь с рвущимся хрипом. Бешено посылая долото в ускользающее марево влажных ласк.

Как Завадский не оттягивал момент извержения, он всё же наступил, надсадно взорвался в моей промежности клубком знакомых (но не приевшихся!) ощущений, прокатился по судорожно напрягшимся ногам, выстрелил в низ живота и вылился в переполняющийся, но старательно поглощающий сперму "кубок".

Не дав мне опомниться и разжать запирающие стон зубы, Лёва хлопотливо пронёсся губами по расслабленному и обессиленному напарнику, перевернул его и приник к расселине между ягодиц, сминая руками его ноги. Изнуряющая похмельная истома, растекающаяся во мне, сменилась острым наслаждением, бьющим снизу, из готового растянуться под чужим членом ануса и обнажённых нервов на чувствительной коже бёдер.

Партнёр ввинчивался языком в послушный бутон, рвал его мокро и настойчиво. Через несколько бесконечных минут моя задница вознеслась, подброшенная уставшими терпеть руками, и слабо взвизгнула сладкой болью, когда сержантский конец проник внутрь мощным рывком.

Лёва истово имел меня, разгоняясь и вламываясь в утробу. Сминая орудием какие-то ткани внутри. И они отзывались тупой болью, которая ритмично сменялась секундным облегчением. Они безотчётно и неуправляемо сжимались пружиной сфинктера, толчками посылали сигналы в основание поднимающегося спереди отростка, потерявшегося в волнах непонятных ощущений из разодранного зада.

Завадский трахал сослуживца, воткнувшего лицо в подушку и задравшего арьергард. Трахал, обхватив его за талию и сопя в потную от непереносимо сладкой муки спину. Лёвчик всхлипывал, кусал мои лопатки и ловил себя на выходе из тоннеля, чтобы тут же загнать обратно. Меня грубо сажали на толстый вертел, а я терпел это, смакуя ватное оцепенение, в котором горячо пульсировала натёртая дырка.

С готовностью прогнувшись и бесстыдно отлячив гладкую задницу с раздвинувшимися половинками ягодиц, я ловил размашистые удары Лёвкиного копья и неритмично содрогался, тупо покачиваясь вослед мощным толчкам.

От ануса, под давлением стержня, который легко скользил в тугой мякоти моей грешной дыры, резко ныряя вглубь и медленно перетекая каждым миллиметром через сфинктер обратно, наплывала какая-то горячая тяжесть и отупелая отстранённость. Мозги, без того потерявшие ясность, окутывала безразличная оторопь, ослабевшая шея отказывалась держать голову, и та падала, закатывая бессмысленные очи, а из горла помимо воли, бесконтрольно, сам по себе рвался протяжный стон, провожающий движения члена в размякшем отверстии.

Наконец толчки сменились вздрагивающим покоем. Завадский заскрипел зубами и свалился рядом, цепляясь за меня бессильными пальцами. Зарываясь в плечо искривленным ртом.

Всхлипывая, он резко бросил меня на спину, навалился и начал бешено целовать, засасывая "и рот, и нос". Мое состояние было похоже на чувства марафонца, неожиданно остановленного на дистанции и внутренне всё ещё продолжающего бежать - необходимость окончания требовала действий.

Я выгнулся, переворачиваясь, подмял под себя Лёву и начал его облизывать, стараясь запомнить каждый сантиметр длинного тела. Чистый лоб, гладкий, нежный. Брови вразлёт - как приятно поочередно коснуться их губами, а потом спуститься на подрагивающее веко, под которым прятался карий огонь. Жадные, распухшие губы. Я раздвигал их языком и проникал в жаркую влажность горла. Отпускал и снова подсасывал. Потом длинная шея, выгнутая и подставленная для ласки. Тренированная, твёрдая грудь. Я "съел" всю её бархатную упругость. Кусал горошины сосков, теребил их языком. Заполошно ставил засосы на гладкую кожу. И вдруг ринулся вниз, к изумительному прессу, к воронке пупка, к стройной талии. И, конечно же, к бёдрам. Шершавые от волос, сильные, тонкие бёдра. На них не осталось сухого места от поцелуев. Я сжевал их, измял и нежно огладил.

И вот тогда эти длинные ноги разошлись в стороны, сломались в коленях и опустились на мои плечи, щекоча их. Подтянулись вместе со мной к Лёвкиной груди и застыли, конвульсивно напрягшись, когда пружину в ущелье между ними сломал, проникая, мой хрен.

Твёрдый стержень медленно просочился сквозь плотный обхват манжеты, въехал в тёмный тоннель до упора, до вскрика, до резкого распаха Лёвкиных пустых глаз, неверяще устремивших взгляд в космос и тут же захлопнувшихся. Мой милый сержант сначала сжался в комок каменных мышц, больно вцепился в плечи, закусил губу и даже попытался слезть с воткнувшегося в него кола, но вскоре, повинуясь неторопливому скольжению агрегата где-то глубоко в своих внутренностях, расслабился, открылся, откинул голову и закачался вместе со мной, в унисон с мощными ритмичными фрикциями.

Закусив бархат крутого Лёвкиного плеча, чтобы не сорваться на громкий хрип, я полностью лёг на Завадского, вжался в его изумительное тело, чувствуя сокращения гладких мускулов, и трахал его неторопливо, смачно, со вкусом. Нагонял во влажный тоннель парализующую истому каждым толчком, каждым всовыванием, давал секундно отдохнуть, изогнувшись в талии, почти вынув поршень, и опять совал инструмент далеко - далеко, по самое некуда.

Мой анус ещё хранил в себе недавнее вторжение ощущением чужеродной штуковины, властно сновавшей только что в глубинах. Он свободно расслабился, ещё горячий, распаренный, и где-то в его недрах, под основанием члена зрело и растекалось непонятное нечто, притупляющее чувствительность головки хрена, произвольными спазмами бьющее не в венец купола, а под столб орудия. Оно, это нечто, отвлекало, эмоционально раздваивало, своими толчками гасило подступающий оргазм, направляя его не туда, откуда он обычно выплескивался, запирало канал удовольствий.

Хотелось избавиться от странного ощущения, изгнать его из члена и, одновременно, продлить, гоняя поршень в тёплой мякоти. Оно, это ощущение, накапливалось, росло, распирало и, наконец, вырвалось. Да так, что в паху всё сжалось до боли, завибрировало и рассыпалось тупыми потугами, отдавая в голову.

Я ломал немощь собственного организма, короткими резкими рывками посылал себя в Лёву, на последнем издыхании размазывал оргазм по стенкам хлюпающего ущелья и ронял непослушную черепушку на мокрое, искусанное сержантское плечо. А потом затих, не в силах двинуться, вдохнуть, просто вынуть своего трудягу из чужого ануса.

Так мы и лежали, втиснув друг в друга потные, уставшие тела, пережидая минуты высшего наслаждения, не разжимая крепких объятий. Слушая возвращающие звуки ночи, слабый писк из динамиков аппаратуры, могучий храп сослуживцев и неровный стук прижавшихся сердец. Молча, хотя многое хотелось прошептать в глубокие омуты глаз партнёра. Чувствуя горячей щекой ответный жар. Расслабляясь и проваливаясь в забытье.

Уже совсем почти засыпая, я отполз на пионерское расстояние от сержанта и боковым зрением, на секунду приоткрыв тяжёлые веки, краем угасающего сознания уловил какое-то движение и размытое светлое пятно лица в той стороне, где спал лейтенант Мишка.

Окончательно погружаясь в дремоту, успел нехотя чертыхнуться при мысли о нежеланном свидетеле и, не успев додумать открывающиеся в связи с этим перспективы, отрубился. Впрочем, может быть мне это только показалось?

 

 

назад  продолжение