Армейские будни.



Часть тринадцатая

Назавтра о диких, не умещающихся в сознании событиях напоминал только злой, срывающийся по пустякам Лёва. Он метался по комнатам, цедя сквозь зубы нескончаемый мат, вызывающий удивление всех без исключения, кроме, пожалуй, меня. Ревность его была так велика, что в конце концов разразилась банальной дракой с безмятежно улыбающимся Олегом, который вёл себя как ни в чём не бывало, весело зубоскаля.

Перов, фальшиво напевавший какой-то мотивчик, был сбит с ног мощным ударом по совершенно пустяковому поводу. Я кинулся их разнимать и получил такой сокрушительный пинок, что смёл в полёте табуретку вместе с Мишкой. Вскочивший Николаич бросился на обидчика и, пока мы с лейтенантом поднимались, успел пару раз съездить Лёву по мордасам.

Потасовка завязалась нешутейная, вовлекая в круговорот разнимальщиков на глазах у изумлённого воина, приехавшего вместе с Мишуком и Перовым. Кое-как удалось растащить драчунов. Отъезд был скомкан, и мы расстались, не попрощавшись.

Когда я вернулся в дом, Завадский сопел в углу, отвернувшись. Сопение продолжалось и на следующий день без каких-либо попыток наказать неверного. И на следующий. Я несколько робел прерывать затянувшуюся конфронтацию, хотя всё происходящее было по меньшей мере смешно.

Наконец, ефрейтор не выдержал:

- Лёва, ну что ты в самом деле?

Брошенный из-за плеча взгляд сочился такой обидой, такой непримиримой болью, что я смутился.

- Господи, товарищ сержант, да что случилось-то? За что Олега замесили? Чего не так?

Лёва медленно развернулся и, глядя в пол, пробубнил:

- Я слышал, как Вы стонали в бане.

- Ну!

- Чего ну, курва! Трахал он тебя там, вот чего!

Я зло прищурился в яростные очи сержанта и протянул:

- Трахал?...

- Трахал, - упрямо подтвердил Лёва.

- Перов? - поинтересовался я.

- Перов - тебя, - раздельно, почти по слогам.

- Ты $бнулся, сержант, - сарказм мой был неподдельным. - Кругом, видите ли, одни гомики, и меня обычно трахают все! Кому захочется.

Лёва растерялся, похоже, найдя эту мысль новой для себя, и с неверием прошептал:

- А чего ж вы стонали?

- Пошёл в зад, - я был достаточно категоричен.

К вечеру мир восстановился. Мы спокойно поужинали и стали укладываться. О сексе никто не вспоминал. Я - по причине некоторой насыщенности, Лёва - чувствуя себя виноватым, или, может быть, оскорблённым. Не вспоминали и последующие два дня, и ещё день, отлично сознавая, что долго так продолжаться уже не сможет.

Встретили приезжих соседей-оленеводов (или кем они там были), полюбовались на шикарную Омину улыбку и торопливо их проводили.

Завадский успел подмыться, пока я убирал со стола, и явил себя во всём смуглом блеске обнажённой грации. Прошёл, встал в позу, мило улыбнулся, прошёл в другой угол и встал там. Постоял, кашлянул и продефилировал обратно. Я не реагировал. Он глубоко вздохнул и двинулся в мою сторону, остановившись на полпути, потому что бравый ефрейтор сбежал на подмывку, мерзко хихикая. Впрочем, я понимал, что никакие отговорки не остановят грядущего траха, которого мне хотелось не меньше, чем сержанту.

Когда я вернулся, Лёва возлежал на кровати, прикрытый лишь тёплым воздухом с крапинами аппаратных бликов. Он явно волновался, поёживаясь, но его член победно кренился над плоским и, чего греха таить, желанным животом, перечёркнутым чёрной полоской волос.

Меня волновало это зрелище тоже. Показательно не торопясь, я лёг на живот, обнял подушку и стал ждать. Тишина тикала каплями падающих минут, утекающих в наши нервы.

Завадский встал и накрыл меня тряским телом. Бархат его кожи и щекотливость волос обняли, лаская, раня и раздражая лихорадкой возбуждения. Я развернулся, и тяжёлое дыхание двух парней закрутилось смерчами в глубоких поцелуях. Мы целовались долго, боясь остановиться. Хотелось ощутить партнёра всего везде одновременно. Горячего, упругого, нетерпеливого.

Откинув Лёву на спину, я вылизал сильную грудь, кусая коричневые горошины, а потом живот, отчаянно реагирующий перекатом мускулов. Я лепил жадными руками его тело: сжимал, гладил, мял, тискал. Сержант успевал отвечать тем же, выгибаясь и прижимаясь тренированной плотью. Он разжигал и вгонял в транс. Нежно ласкал и раздирал на части.

Мы то плющили друг друга на матрасе, то терлись, стоя на коленях, то разворачивались валетом. И тогда солоноватый Лёвин конец проникал в мое горло и запирал дыхание. Я успевал заглотнуть его, вкусить торопливой твёрдости, почувствовать нежность головки и снова оказывался под широкой сержантской грудью. Завадский хотел красивой игры и получал её, одаривая меня тем же сверх меры.

Наконец, он уложил партнёра на живот и взялся за его задницу. Я совершенно потерял голову от умелых ласк. От губ, порхающих на ягодицах, от чутких пальцев на бёдрах, от языка в промежности. Когда этот язык вонзился в анус, мои неконтролируемые стоны медленно поплыли в плотном мареве вожделения, которое окутало сознание, и без того почти угасшее.

Потом меня перевернули на спину, как отупевшую куклу. Я почувствовал членом дыхание и мягкую влажность, в то время как трясущиеся Лёвины пальцы проникли внутрь моего запретного отверстия. Сначала один, потом два. Завадский крутил ими, расширяя неподатливую дырку. Было как-то непривычно, немного неудобно, но не больно.

Так продолжалось довольно долго, до тех пор, пока движения через манжету ануса не стали свободными. И тогда сержант завис надо мной между поднятыми и раскинутыми ногами. Сквозь пелену я видел сосредоточенное, как перед решительным сражением, лицо. Почувствовал прикосновение к горячему бутону, небольшое давление и скольжение твёрдой палки, проникающей внутрь. Лёва смазал член (когда - непонятно), и теперь тот уверенно проникал в меня медленно, по миллиметру, бережно.

Я не ощущал резкой боли, как прежде. Она была приглушённой и неконкретной. Анус наполнялся странным ощущением дискомфорта и чего-то мешающего. Немного боли появилось, когда сквозь сфинктер проходила головка. Но и она ушла чуть позже. Чужой орган упёрся там во что-то. Чувство было такое, словно вытягивалась какая-то плоскость, связанная со всем моим ливером, который начал вместе с ней перемещаться. Нахлынула дикая слабость и полное помутнение.

Опираясь на руки, Лёва начал движения, загоняя себя целиком и почти полностью выходя. Мерно, неостановимо, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее.

Я, не замечая того, достаточно громко стонал, подчиняясь чужому ритму и чужому предмету внутри. Испытывая жутко раздвоенные ощущения и спереди, и сзади. Что-то конвульсивно сжималось - непонятно где: то ли в анусе, то ли в члене. Что-то мешало. Тоже непонятое. Мне хотелось выпрыгнуть из себя, избавиться от ласкового вмешательства, кончить. Эти чувства нигде конкретно не сосредотачиваясь, пробегали по всему низу живота, сворачиваясь спиралью где-то под ложечкой и выныривая в основании клинка. Мне не хватало воздуха, мешало накрывшее сверху тело, меня истязали долгие толчки внизу и внутри. Они вообще были везде. Я метался под Лёвой, потерянно цеплялся за его плечи и дурнел по всем направлениям.

Что случилось потом, я не понял. Прорвалось откуда-то из живота, садануло под рёбра, остановило дыхание, разорвало промежность, попыталось сжать сфинктер и вытолкнуть мешавшую плоть, отозвалось спазмом в основании члена и выпрыгнуло через отверстие на куполе головки.

Я выгнулся, протяжно простонал и задергался, отталкивая сержанта и чувствуя короткие сокращения внутри, где-то в брюхе. Завадский рухнул на меня, сдавил, уткнулся в плечо и утробно захрипел, срываясь на визг. Происходило что-то невероятно, до дурноты приятное, облегчающее и умерщвляющее силой эмоций.

Когда Лёва потянул член из меня, меня охватила нереальная истома, отозвавшаяся везде вплоть до суставов, такая крутая, что я чуть не кончил вторично, опавшим (!) членом.

Сержант сполз на постель, сипло дыша. Я вообще не мог шевелиться, разбитый напрочь. Почти не понимая, что произошло. Через несколько минут Завадский склонился, нежно поцеловал меня и проворковал:

- Ну, не умер?

Еле хватило сил шепнуть:

- Умер, - и провалиться не то в сон, не то в полуобморок.

* * *

На следующее утро очко не болело. Лишь хмарью ломило суставы, и сковывала слабость.

Я приподнялся на локте и прохрипел:

- Лёва, что это было, е$ твою мать?

Тот в ответ рассмеялся раскатисто:

- Похоже, радость моя, ты словил кайф. Словил?

Я честно ответил:

- Не знаю, - и был не слишком далёк от истины.

Когда Завадский спросил, не жажду ли я повторения, моя голова чуть было не оторвалась в отрицании, изумив сержанта до глубины души.

- Серый, ты ж вчера голосил, как труба. Неужели не понравилось?

Я опять повторил:

- Не знаю я, - пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, кроме разрывающего сознание хоровода не привязанных ни к чему конкретно ощущений. Приятных и неприятных одновременно. Желанных и пугающих одной только мыслью о возможности испытать это вновь.

- А мне было просто супер! Ты - это что-то! - торжественность и ликование в голосе не скрыли глубокой Лёвиной благодарности. Почти щенячьей, потому что пока я приходил в себя, он носился со мной, как с писанной торбой, опекая и радостно воркуя.

Пожалуй, никогда он не был таким (как бы поточнее) сияющим. И постепенно умиротворенность и благостное настроение прочно поселились в моей душе, смахнув тревогу и смятение, вызванные прошедшей ночью.

Завадский стойко выполнял все хозяйственные обязанности вплоть до очистки тропинок во дворе. Я даже позволил себе вздремнуть после обеда, что, в принципе было вызвано не недомоганиями (они прошли), а просто желанием побездельничать.

Во время моих потягиваний и пробуждений сквозь треск эфира прорвался знакомый до сблёва "отцовский" голос - комбат лично требовал связи. Лёва живенько откликнулся, чего-то пообещал, повторяя, что у него есть, и включил громкоговоритель.

По нашим апартаментам разнеслись звуки неразборчивой речи, подкреплённой иногда красивым, крепким словцом.

- Лёва, - с шутливой капризностью протянул я, - чего это он про мать рассказыват?

Завадский сморщился от смеха и озорно прокричал в никуда:

- Товарищ полковник, нихера не слышно. Повторите, пожалуйста!

Выражая недовольство прозвучавшим "нихера" и нашей "е$анной" глухотой, "сам" довольно разборчиво, с нотками умилительного армейского отцовства, пробубнил:

- Ефрейтору Кострову присвоено очередное воинское звание младший сержант! Теперь понятно, так вашу и так? Где он, ваще, этот недоделок?

Сержант жестом предложил мне принять активное участие в беседе, но я отмахнулся, не в силах справиться с внутренним трепетом от полученного известия. А может и от полусырого обеда (старшой кашеварил).

- Занят он, товарищ по-к. Во дворе снег гребет.

- Я вам, трататах, покажу занят. Ишь, уе$ок сухой, занят он. Вернётесь вы обратно! Разболтались, красноармейцы недотраханные! А ваще, как вы там, сынки?

Переход от перечислений наших достоинств к проявлению отчей заботы был столь разителен, что мы свалились от ржания. Сквозь собственное кудахтанье Завадский пробубнил восторженную оду о прелестях несения службы на дальнем и очень ответственном участке. Комбат дал отбой, а мы ещё долго дурачились, издеваясь над моим небывалым служебным ростом.

Завадский, увлекшись перечислением открывающихся перед младшим сержантом перспектив в связи с вышеполученным, довольно неестественно споткнулся и грохнулся на меня, отчего в придавленном им соратнике зашевелились сомнения по поводу случайности падения. Тем более, что Лёва и не собирался вставать.

Мгновенно растеряв смешливость, он лихорадочно стаскивал с меня одежду, провожая её поцелуями. Расстегивал одну пуговицу - целовал грудь. Расстегивал другую - губы смыкались вокруг соска. Потом - живот, следом - член, наконец - бёдра и колени. Искуситель был нежен, ласков, изнуряюще нетороплив. Долго и тщательно сержант мял мои ноги, исследовал их руками и ртом, удивлялся и восторгался перекатывающимися там мускулами. Также надолго он приник к восставшему органу, смаковал его, высасывал, пугал бездонной глоткой и настырным языком.

Я без движения лежал на спине и потихоньку скатывался в отрешённое, сладкое отупение под каскадом любовных игривостей. Не делая попыток в них поучаствовать более активно. Мне было хорошо, покойно и расслабленно. Пока гнусный Лёва не сделал попытки задрать мои ноги.

Сам то он раззадорился - дальше некуда. Красный, с запавшими от вожделения глазами на отсутствующем лице, дрожащий и просящий.

- Лёва! - моё слабое предостережение не возымело большого успеха. Завадский продолжал похотливо щупать новоиспеченного младшего сержанта, гореть бархатом кожи, трястись ускользающим сознанием и требовать, умоляя.

Перевернул партнёра на живот, завладел ягодицами жертвы, а потом и анусом. О, эта сладкая пытка! О, этот гадкий, вёрткий язык, будь он неладен! Проникающий истязатель!

Придавив меня со спины, сержант, не встречая сопротивления более, осторожно вогнал долото в столь желанную задницу. Я опять вспомнил натиск проникающей твёрдости. На этот раз не было вихря ломающих спазмов. Просто мягкое движение в расслабленном сфинктере. Просто гулкая истома во всём теле. Просто толчки неугомонного стержня.

Стоны сержанта нарастали громкой чередой, чтобы оборваться резким и протяжным криком. Пальцы до боли сжали мои плечи. Лобок с силой вжался в ягодицы. Живот прилип к мокрой от пота спине. Заполошное дыхание обожгло ухо.

Я, по прежнему, лежал пластом, как кукла в приятной расслабухе. Меня опять перевернули, и совершенно счастливый Лёвчик насадил собственное горло на сочащуюся штуковину покорного сослуживца. Бедный Завадский пихал и пихал стоящий стержень себе в дыхало, пока губы не сомкнулись на основании. (Непостижимо!) А потом медленно выпустил его, провожая тесным объятием языка. Схватил головку и защекотал её до раскалённости, до стрел, бьющих из промежности, из освобождающегося нутра. Также расслабленно и пассивно я кончил в жадный Лёвкин рот. И наблюдал, как он давится бурным потоком. Глотает, старательно лаская онемевшими губами сокращающийся столб, глотает, судорожно дёргая кадыком, глотает, пропитываясь терпким запахом.

Потом мы долго лежали. Сержант благодарно и преданно смотрел, не отрываясь, на меня.

- Ты классный, Серега. Я тащусь, когда держу тебя в руках. Я кончаю, когда... ну... мой дрын в тебе... когда ты выгибаешься... и стонешь, а я качаю... Как я без тебя буду?

Ну вот ещё подобной ереси не хватало. Я молча взял его голову и притянул к своему к своему отростку. И опять провалился в жаркое никуда...

 

 

назад  продолжение