Армейские будни.



Часть двенадцатая

А назавтра опять прибыл лейтенант Мишенька с двумя красноармейцами, один из которых, к моему большому удовольствию, оказался Перовым. Я, оказывается, соскучился по его угловатому смешливому лицу. Родному и близкому.

Дошло до того, что всегда молчаливый и хмурый рядовой заулыбался во все тридцать два зуба, увидев свою бывшую палочку - выручалочку. На что Завадский зло прищурился (они с Николаичем недолюбливали друг друга), а Олег удивленно и жизнерадостно ответно осклабился. Перов прибыл развеяться, пока его хозяин восстанавливался в отпуске после учений, и навестить меня.

В торжественной тишине прибывший охфицер сообщил, что наши мытарства в таёжном заключении скоро закончатся. И ещё. Мне присвоили почётное звание ефрейтора. Эта новость вызвала положенные шуточки по поводу альтернативы моей семье с дочерью проституткой или автомобилем "Запорожец". Правда, развесёлые старички достаточно быстро унялись под тяжёлым (уже почти позабытым) взором новоиспечённого ефрейтора и единодушно констатировали, что не за горами следующее увеличение количества заветных полосок на его погонах. Я оказался неспособным оценить эти радужные прогнозы и остался равнодушным к грядущим перспективам.

После ужина, как всегда при наездах гостей, я отправился топить баню. За мной хвостом ходил Олежка, и мы с ним оживлённо болтали, как два старых друга, долго бывших в разлуке.

Он очень удивлялся произошедшим со мной переменам. И радовался. Между прочим прозвучало, что я ему всегда нравился, потому что правильно вёл себя, что никому ещё он так не доверял, и, вообще, он очень соскучился по человеку, с которым можно было, не таясь, поговорить по душам.

Пока все парились, мы с ним вдвоём разгружали вездеход и говорили, говорили. Успев обсудить многое из жизни Перова и моей собственной.

Закончив разгрузку, остановились покурить на крылечке и за базаром не заметили, что время прошло довольно много. Раздражённый Завадский, в одном полотенце на бёдрах после бани, высунул лицо в приоткрытую дверь и резко рекомендовал идти мыться, если мы не хотели, чтобы баня напомнила нам холодильник.

Когда мы вернулись в "избу", первое, что бросилось в глаза - не только сержант ходил в вышеупомянутом "костюме". Все, разомлев от жары, сидели в полотенцах. Раньше вид голых парней вряд ли задел бы меня за живое, заставив рассматривать украдкой выставленные на обозрение телеса. Теперь же, пока пили чай: помывшиеся - перед отходом ко сну, а мы с Олегом - перед помывкой, - я не спускал глаз с Лёвы, потому что при виде его глянцевого, грациозного, практически обнажённого тела с аппетитным холмом под тканью, мои задремавшие было новоприобретённые инстинкты быстренько проявились опять.

Тяжелеющий взгляд мой неотступно следил за его гибкой плотью, наливаясь похотливым удивлением от того, что этот классный, пропорциональный клубок красивых мускулов мог (и будет!) извиваться на моём агрегате, задыхаясь и трясясь. Я расплющу его своим хищным телом. Я раздвину его сильные ноги. Я втопчу его в матрас и проткну членом. Такого надменного, такого ранимого Лёвушку. И он покорно откроет рот, и захлебнётся моей спермой. Надо сказать, что мысль о собственной неизбежной покорности в голову как-то не приходила.

Едва оторвавшись от своего искусителя, я перевёл глаза на Мишку и вновь поразился его ладности. В нём всё было в норме, ничего лишнего. Стройная, высокая фигура. Широкий разворот плеч, навевающий мысли о былинных богатырях. Высокая, усыпанная родинками (их было так много!) грудь. Торс, живший как бы сам по себе, потому что пресс перекатывался под тонкой кожей при любом движении, как живой. Неширокая талия и узкие бёдра. У Мишки не было изгиба над бедром, как у Завадского. Просто контур тела от крутых плеч сужался под "крыльями" и устремлялся вниз почти прямо, то есть талия была той же ширины, что и минимизированная задница. Ноги нормальной длины, красивой формы, распирающие тугую кожу молодой силой, практически безволосые. Не худые и не толстые. Всё - очень, и ничего - чересчур. Крайне ладный, приятный парень. Весьма сексуальный со своими родинками и гладкой неволосатостью.

Поймав себя на мысли, что оцениваю юного офицера не с совсем общепринятых позиций, я немного смутился, но уже (!) не расстроился. Мишук был хорош не броской яркостью моего темпераментного еврея, а спокойным, среднерусским, знакомым обаянием. Просыпающаяся во мне приемлемость однополой страсти явно сожалела о невозможности пересчитать симпатичные родинки поцелуями и почувствовать обветренные Мишкины губы, сжатые с показательной суровостью.

Олег оторвал меня от неторопливого созерцания и потащил в парилку, сопровождаемый злым прищуром Завадского, как нарочно недоступного сегодня для моих рук и прочих частей тела. Пожалуй, никогда до этого я сознательно не хотел красавца столь сильно, до напряжения в подающем тягучие сигналы фаллосе. Но, увы, ничего иного не оставалось, кроме как смириться с неизбежностью ожидания.

В парилке мне пришлось взять себя в руки, чтобы унять взволнованный пенис и опять понимать смысл Олежкиных речей. Постепенно желание притупилось, и я смог полноправно участвовать в продолжении разговоров.

Там, то сидя на полатях в ожидании нужного прогрева, то нахлёстывая друг друга вениками, то натираясь мочалкой, чего только не поведали друг другу родственные, как оказалось, души. Возникшая близость и выпитое за ужином небольшое количество спиртяги сняли всяческие барьеры между нами, и мы, неторопливо беседуя, просидели в бане больше часа.

Разомлев от жары внешней и внутренней, конечно (в армии без этого не обойтись), коснулись в базарах и интимных тем об одержанных победах, позах, предпочтениях. Перов, правда, рассказывал о дамах скупо, отделываясь междометьями. У меня закрались сомнения. Я постарался, чтобы предположение прозвучало необидно:

- Олега, ты похож ещё девственник. А?

Но хотя я при этом тактично смотрел в сторону, изменившееся выражение лица и очень странный взгляд собеседника не остались незамеченными. Он кое-что напомнил мне, этот взгляд. Например, о том вечере, когда деды издевались над Дудко, а Николаич наблюдал за дружным спусканием пьяной спермы на помятый фасад измученного солдатика. Наблюдал с красным и чужим лицом. Звериным каким-то. Меня и сейчас, как тогда, оно насторожило.

Не дождавшись в ответ хотя бы кивка, я не стал интересоваться подробностями этого плана вторично, а просто переехал на другое. Мы ещё немного поболтали, но было видно - у собеседника явно вертится на языке вопрос, который он задавать не решается.

Немного погодя, когда Олег в очередной раз вскользь отметил, что его задевало в части моё общение с Завадским в то время, как с ним самим "Серый" был гораздо менее общительным, я со смехом отрапортовал, что наше с Лёвой общение было "игрой в одни ворота": сержант просто беседовал в мою сторону вне зависимости от ответного желания. А потом улыбаясь поинтересовался:

- Похоже на ревность, а, корешок?

- Может, и ревновал. Я ж говорил, что ты мне всегда нравился, - прозвучало прямо и недвусмысленно.

- Ну... - протянул я игриво. - Осталось только в постелю вместе сходить.

Тут Перов, помедлив и покраснев, брякнул, глядя в сторону...

- А ты мог бы сходить, Костёр?

Оппа! Догадался что ли о чём-то? Как можно более сдержанно и спокойно этот самый "Костёр", стараясь унять некоторую неуверенность "внутрях", легко ответил:

- А чего зарекаться-то? Кто знает, как жизнь повернётся? - и распахнул сидящему рядом голубой, показательно невинный, взгляд.

Странно, но водила буквально потерялся от собственного вопроса, съёжившись кряжистым белым телом. Покраснел ещё гуще, посерьёзнел, положил тяжёлую руку на моё колено, прерывисто как-то вздохнул и поинтересовался:

- Тебе ведь можно верить, Серый?

Фраза повисла в воздухе, потому что, на мой взгляд, если подобный вопрос рождается, то о доверии говорить не нужно. Его просто нет. Но Николаич поторопился исправиться:

- Знаю - можно.

Он быстро встал, вышел и, вернувшись, неопределённо бросил:

- Дрыхнут все.

Я непонимающе смотрел на парня, на бутылку и стакан в его руках (он возвратился с ними). Перов наполнил гранёную емкость, резко маханул огненную жидкость в рот, запил из ковшика холодной водой, помолчал, запер дверь на кочергу, выпил ещё, судорожно дергая кадыком, и вдруг сказанул:

- А ты мог бы кончить мне на лицо, Костёр?

Я даже не понял вначале, что имеется в виду. Я был совершенно не готов к подобному. И уж совсем не ожидал услышать продолжения:

- Никогда и никого не попросил бы об этом. Бабы были, и вроде сносно всё проходило, но когда я увидел, как на Дудко в части кончали, я сам чуть не опарафинился. Хочу всё время такого же. А с кем ещё попробовать? Кончи, Серый, будь другом!

Мда, наверное это было бы смешным, не будь оно таким... оглушающим. Если бы весь этот кошмар происходил не со мной, я просто посмеялся бы над о$уевшим фантазёром, придумавшим такую ересь. Но ведь нет! Бравый комбатовоз, только что произносивший дикие речи, стоял на расстоянии вытянутой руки, стоял прямо и твёрдо, как будто не было двух стаканов спирта без закуси, и просил (!) кончить на собственное лицо. Кто-то из нас двоих точно $банулся! Причём, мне было доподлинно известно, кто именно. Но он продолжал ждать ответа.

Внутри всё оборвалось почти ужасом и безграничным удивлением: "Господи, и этот туда же!!!" Дар речи пропал, будто его и не было никогда. Я тупо хлопал глазами на жадно ожидающего моей реакции водилу, сильного, крутого и такого жалкого в тот момент. А под причёской лихорадкой металось одно: "Господи, да что же это? Мама дорогая! Чё делать? Главное, непонятно - во мне, что ли, всё дело? Я, что ли, вызываю желание у оказывающихся рядом мужиков домогаться совокуплений? Жопа, что ли, у меня особенная? Или взгляд, как у суки во время течки?"

Боюсь, ярость слишком явственно проступила на моей морде и продолжала проступать ещё. "Красками уходящего лета", $лядь! Но при взгляде на хорошего парня, который (это было видно) мучился ситуацией и долго накапливающимся нестандартным (мягко говоря) желанием, прорвавшим наконец страх быть непонятым и невозможность поделиться таким откровением с себе подобным, я быстро осадил холодное пламя, разбушевавшееся, было, внутри.

В принципе, если отвлечься от причин, побудивших "дружбана" высказать свои затаённые помыслы, у меня не возникало к нему брезгливости или какого-либо отвращения, тем более в свете последнего "благоприобретённого" опыта. Мне стало ужасно жалко его, но я никогда в жизни не двинул бы ни рукой, ни ногой, чтобы предпринять хоть что-нибудь. Кроме того, я совсем не представлял, как это сделать.

Молчание становилось непереносимым. Олег судорожно сглотнул и прошептал:

- Ну? Не пошлешь на $уй?

Видимо, он сумел разглядеть мой практически незаметный кивок: мне же самому показалось, что я не двинулся. Но он понял - я готов попытаться.

Медленно, очень медленно враз растерявший уверенность парень опустился между мужских ног. Придвинул заострившееся, изменившееся до неузнаваемости лицо к члену, висящему без признаков жизни, быстро облизнул пересохшие губы и открыл рот.

Практически не соображая, с ужасом я наблюдал, как скрывается мой агрегат в горячем зеве. А почувствовав жаркую влагу и неумелый язык, вцепился со всей дури в скамейку занывшими пальцами, закрыл глаза, не в силах смотреть на такое. Только чувствовал, как старательно борется мой бывший заступник с безжизненностью вялого пениса, тщательно подсасывая его и массируя языком, стараясь пробудить его от спячки.

Как и следовало ожидать, несмотря ни на какие коллизии, детородный орган зашевелился и попёр вверх, уперевшись вскорости в горло страждущего. Олег выпустил отросток, долго таранил его загустевшим незнакомой безумной похотью взглядом и, наконец, изумлённо присвистнул:

- Вот это дрындель!

Потом снова впустил хрен между дрожащих губ и продолжил ласки.

Дорвавшись до столь долго и затаённо желаемого предмета, Николаич облизывал его, сосал, пытался заглотнуть поглубже, давился и возвращался к головке, чтобы сразу же жадно проглотить опять. Он смаковал агрегат, как вкусное мороженное. То проводя высунутым языком по длинному стволу, то сося купол, то обхватывая плотным кольцом губ и двигаясь туда - сюда, то щекоча уздечку, а то покусывая еле ощутимо твёрдый черенок. Могучие плечи парня терли внутреннюю сторону моих бёдер, руки жадно мяли их и поглаживали, а ненасытный глубокий рот не выпускал дротик ни на минуту, заставляя меня изгибаться в сладких судорогах.

Наконец, я почувствовал, что близок к окончанию и хлопнул Олега по плечу. Он отпустил член, взял его в ладонь и начал поддрачивать, подставив лицо, на котором бешенной жаждой горели чёрные, плотоядные, пустые глаза.

Перов дождался. Струя за струёй вылетала из дергающейся штуковины, заливая Николаича. Спермы было много, как по заказу. Она залепила глазницы, стекала в широко открытый рот, плюхалась на подбородок, капала на грудь. А водила, блаженно жмурясь, выдаивал меня, боясь упустить хоть каплю и быстро слизывая белесый студень с губ.

Под конец он просто сунул член себе за щёку и принялся его высасывать. Я очень остро переживал оргазм, дергаясь на твёрдой лавке и тиская плечи человека, пьющего мою сперму. И старался унять рвущиеся из собственных глубин утробные стоны. При этом, почувствовав, что опять впущен в глотку, толкал себя туда, забыв об осторожности, таранил концом податливую плоть, ерзая по скамейке задом.

Я уже не помнил, кто передо мной, подчиняясь только одному: засандалить поглубже и излить всё до капли, сцедить до звона в ушах, до неземного облегчения.

Когда поток иссяк, Олег собрался, было, отпустить член, но, вцепившись ему в волосы, я насадил истерзанное горло обратно. Мой поганый отросток, приувядший после кончины, снова воспрял, заполнив предоставленное пространство. Перов не протестовал, а продолжал ласки.

Через какое-то время, уже совершенно не соображая (минета было мало), я резко выдернул клинок из захвата онемевших губ, толкнул Олега на пол и навалился сверху. Рывком задрал его ноги, на ощупь приставил головку к анусу, а потом на секунду заглянул в безумные Перовские глаза, зависнув над ними в вопросительной паузе. Николаич неуверенно мотнул всклокоченной черепушкой, что послужило отмашкой.

Резко, как опускающаяся гильотина, я послал поршень в девственное очко, разом сокрушая все преграды. Ворвался, почувствовав боль от сильного сопротивления, и чуть не заорал, когда Олег, чтобы не переполошить спящих собственным диким воплем, вцепился зубами в моё плечо.

Мы судорожно расцепились и отпрыгнули друг от друга. Глядя на сжавшегося парня (от боли, видимо), я пытался унять саднящие стоны своего укушенного плеча.

Наконец, мы успокоились, и Перов (ему было мало!) опять потянулся губами к моему стержню, улегшись на живот. Я попытался оторвать его, но он вцепился руками в мой зад, заталкивая понравившуюся игрушку далеко внутрь.

- Олег, хватит уже, - неубедительно прозвучало в тишине, но мне опять пришлось закрыть глаза и запрокинуть голову от истомы.

Это определенно был вечер сюрпризов. Оказалось, что намерение повторить неудавшуюся попытку не покинуло комбатовоза. Похоже, он решил, раз уж такая пошла "планида", и его тайные мысли явились миру, испробовать сразу все неодобряемые общественным мнением вещи. Терять-то теперь было нечего! "Рубикон перешли и мосты запалили!"

Он выпустил член, повернулся задом, согнулся так, что животом лёг на свои же колени, отчего свежая неизведанная промежность открылась совсем, и потянул меня. Я быстро намылил конец и ещё раз поинтересовался:

- Думаешь надо? - чисто риторический вопрос, так как для себя я на него уже ответил.

В подтверждение задница выгнулась ещё круче.

С мылом дело прошло без летального исхода, хоть Перов и заскрёб пальцами дощатый пол, уткнувшись в него лицом.

Я вталкивал себя постепенно, с каждым толчком заходя всё глубже, и скоро уже вовсю работал поршнем, почти совсем вынимая его и рывком загоняя обратно. Опираясь на свёрнутого в калач парня, кусая губы от мечущихся во мне эмоций, поступательно двигал членом и смотрел, как он (мой работяга), не торопясь, выходит и снова погружается, неотвратимо, миллиметр за миллиметром. Насаженный на кукан страдалец сипел, шумно выдыхал, кряхтел, прогибался спиной в такт глубоким посылам, еле слышно матерился и дёргался, исполняя безумный танец терзаемой плоти.

Буравил я парня долго, а почувствовав близость окончания, резко вынул инструмент, развернул Олега на спину, сел на грудь и, пытаясь удержать равновесие в корчах оргазма, залил ему опять лицо потоками тёплой жидкости, выжал всё до капли, размазал членом.

Мы так и застыли на минуту, а потом Перов, в свою очередь, сбросил меня на пол, оседлал и начал торопливо мастурбировать. Почти сразу выгнулся, громко охнул, сжал взбугрившийся живот и начал поливать теперь уже мой фасад белесыми струями. Я пытался отвернуться, но он резко вернул меня обратно, нагнулся и стал смачно тереться испражняющимся орудием о мои щёки, губы, нос. Было липко, терпко, душно. И долго. А глаза его в тот момент могли испугать любого своим выражением, которое мне точно не захотелось бы увидеть снова.

Потом бывший заступник устало поднялся, усмехнулся криво:

- Вот и всё... Попробовал..., - мимоходом погладил меня по плечу, умылся и пошёл к выходу, отворачиваясь, пряча "зыркалы".

Глядя на его белые ягодицы и ссутулившуюся спину, я почувствовал приятную пустоту внутри. Но не раскаяние. Потому что безумное Олегово лицо, скорченная фигура на полу и лихорадочное глотание моей брызжущей спермы доставили удовольствие и плотское, и чисто визуальное.

Судя по всему, мне нравилось видеть независимых парней очень зависимыми от моего отростка, беспомощными и поверженными. Поэтому, ощущая как пустота в организме быстро густеет (в двадцати двух годах есть свои неоспоримые преимущества!), я вскочил, нагнал Николаича уже в дверях, рванул обратно и, упиваясь собственной безнаказанностью, резко нагнул, почти стукнув лбом об косяк. Примерился, воткнул (похотливый мудак, блин) ненасытный $уидло в раздолбанное очко Олега, стиснул его талию, сжав до предела, и начал поступательно втаптывать стержень в "прогибающуюся" промежность, вгонять, проталкивать, погружать.

Потом, когда тело в руках завибрировало ответно, остановился и очень медленно потянул себя наружу. Олег заскулил и насадился обратно. Я опять потянул инструмент - парень устремился дыркой за ним, буквально всасывая мякотью грешной дырки. Я рванул навстречу и, уперевшись там во что-то, услышал скрежет зубов и приглушенный вскрик.

Так я измывался над большим и крепким телом "балагура и весельчака", изощрённо доставляя удовольствие нам обоим. Видно было, что хоть партнёр и почти не осознает себя, он крепко и по-новому тащится, изгибаясь и мучаясь инородным телом глубоко внутри собственной утробы, избавиться от которого и хочет, и, по собственной же воле, не может.

Почувствовав первые спазмы, я нагнулся, взял член Олега в кулак и быстро разрядил его в унисон своим завершающим конвульсиям. Боюсь, что мы оба рычали, дергаясь в параксизме сладких ломок. Сокращающаяся пружина чужого ануса выталкивала меня, но я упорно пропихивал стержень обратно, до полного контакта наших тел, заставляя и себя, и напарника терять силы в очумелом финале. Пока катастрофически теряющий твёрдость член не был буквально выплюнут наружу. Я полуприлёг на спину согнутого Николаича, у которого дрожали и руки, и ноги после пережитого, и закрыл глаза. Все! Амба!

Когда я ввалился в свою постель, лежащий на соседней кровати Завадский поднял голову и прошипел:

- Сука!

 

 

назад  продолжение